— Со Стасюлевичем?! — изумился Лев Николаевич, у которого от масштаба тургеневских махинаций уже волосы на голове стояли дыбом.
— С ним самым, с Михаилом Матвеевичем, — покаялся Тургенев. — И ведь, поверите, никто ни о чем не догадался! У меня на руках доверенность от нашего несуществующего автора, позволяющая мне заниматься переводами, издательскими вопросами и всеми денежными делами… ну помилуйте, не самому же мне было писать такую гору статей! А все гонорары получены настоящими сочинителями, — строго сказал он. — Поэтому если кто и обманут в этом деле, то, ручаюсь, лишь личностью автора.
— И вы предлагаете мне стать… вот этим самым вашим бульварным автором?
— Боюсь, что это наилучший выход, — умоляюще сказал Тургенев. — У него есть связи в издательствах, он известен, это позволит вам сразу публиковаться. Вы же пишете теперь?
— Да, но…
— Под этим именем вы сможете издать что угодно! И «Вестнику Европы» нужны новые очерки, вам не придется искать работу, ее и так будет сколь угодно много, — продолжал увещевать его Тургенев. — Поймите, друг мой, как Лев Толстой вы опубликовать уже ничего не сможете: наши власти этого не допустят. Серж, вот вы как подписываете свои статьи?
— Да по-разному, — пожал плечами Кравчинский. — Когда «С. Михайлов», когда «С. Ф.», а бывает, и одной только фитой… Князь Кропоткин под псевдонимами в России публикуется.
— Да, Кропоткин! — подхватил Тургенев. — Преинтереснейшая личность! Он на днях будет в Париже и обещал ко мне заехать. К сожалению, друг мой, как ни желал бы я вас с ним познакомить, рисковать нельзя. Он может узнать в вас соотечественника, да и с русскими социалистами вы общаться не должны.
— Сплошь правила и ограничения, — с горечью сказал Толстой. — Не то чтобы я ехал сюда общаться с русскими социалистами, но надеялся, во всяком случае, на большую свободу, чем в России.
— По сравнению с тем, что вы имели бы сейчас в России, это есть свобода немыслимая, — бесстрастно заметил Кравчинский. — Но и Франция все еще напугана коммуной: вздумай вы, к примеру, распевать на улице «Марсельезу», вам и здесь грозила бы тюрьма — пусть более цивилизованная и на короткий срок… Я мог бы предложить вам Женеву, там мы имеем возможность писать в открытую все, что хотим сказать миру о царском правительстве, но там вы будете в кругу убежденных марксистов и беглых народовольцев — или того, что от них осталось… Иван Сергеевич счел, что для вас более важно быть свободным в выборе своих убеждений, не подвергаться никакому давлению, а в этом, скажу вам открыто, писатель-француз куда более свободен, нежели швейцарский эмигрант из России.
— «Человек рождается свободным, но повсюду он в оковах», — грустно произнес Лев Николаевич.
— Руссо… — тотчас узнал Тургенев. — Видите, мы мыслим одинаково. Не зря же мы назвали нашего писателя Эмилем: естественный человек Руссо, взращенный искусственно.
— Так вот откуда «Эмиль». Имя, так сказать, со значением. А что же у вашего писателя с фамилией?
— Ну… — Тургенев снова замялся, и они с Кравчинским обменялись несколько сомневающимися взглядами. — С фамилией мы обошлись слегка… как бы объяснить… Понимаете, он ведь у нас безвестный труженик, да еще какой плодовитый! Пишет просто-таки не покладая рук! Одних очерков и статей за сотню! Неизвестный и работящий сказочный персонаж — это у нас кто? Синдерелла, по-русски Золушка, но фамилия Золушка — это что-то польское или чешское… Пан Золу́шка… Назвали просто «Зола» — по-русски так и пишут «Зола», а во французском произношении последняя буква смягчается: получается Эмиль Золя.
— Так я теперь Эмиль Золя? — скептически переспросил Лев Николаевич. — Естественный человек и Синдерелла?
— Вы автор с безупречной биографией, — возразил Тургенев. — Вы из Экса, ваш друг детства — художник Поль Сезанн. Вы дружны с Мане и известны в творческих кругах. У вас есть жена…
— Жена?!
— Ну согласитесь, странно же человеку в вашем возрасте не иметь вовсе никакой семьи, — вздохнул Тургенев. — Если захотите, вы сможете получить развод, здесь это возможно, но на первое время она будет вам опорой и помощницей в здешней жизни. У вас есть дом, где она в настоящее время и проживает. Это очень милая особа тридцати девяти лет, приятная в общении и увлеченная хозяйством, так что у вас будут все условия, чтобы писать. Мы на днях непременно отправимся к ней, но если вы хотите сперва освоиться в Париже…