— Не хочу, — буркнул Лев Николаевич. Можно себе представить это «освоиться»: к каждому тургеневскому знакомому сходи и всем представляйся (тьфу, ну и имечко они выдумали!) господином Зола.
И что это за женщина по складу характера и нравственному воспитанию? В таком возрасте пристало заботиться о муже и воспитывать детей, а не заключать фиктивных браков неизвестно с кем. Разве что…
— У меня, может быть, еще и дети есть? — грозно спросил он.
— Нет, что вы! — поперхнулся Тургенев. — Как можно! То есть я хотел сказать… совсем заговорился, право! Но прежде чем ехать к Александрин, вам предстоит изменить внешность. Вы уж, голубчик, не обижайтесь, но вы же с господином Сезанном друзья детства, ровесники, а следовательно, лет вам сейчас не пятьдесят, а тридцать восемь.
— Документы все готовы, — вставил Кравчинский.
— Вы и французские документы умеете подделывать?! И кстати, мне еще нет пятидесяти, — уязвле нно заметил Лев Николаевич, которому до обозначенного вредным Тургеневым возраста оставалось еще почти полгода.
— Возможно, и нет, а седина уже имеется. Да ладно вам дуться, сам-то я и вовсе белый как лунь! А вот вам придется покраситься потемнее и подстричься.
— Может быть, еще и побриться?! — вскричал Лев Николаевич в полном уже оскорблении.
Кравчинский неделикатно захохотал. Тургенев же, ничуть не смущенный отпором, пристально продолжал рассматривать его щеки.
— Да, возможно, что и побриться. Кроме того, вам нужна французская одежда и пенсне непременно. — В качестве иллюстрации Тургенев продемонстрировал ему собственное пенсне на широкой черной ленте. — У всех здешних писателей есть пенсне. И потом, вы должны быть упитанны, потому что всем известно, что господин Золя имеет привычку обедать с господами Флобером, Гонкуром, Доде и Тургеневым, а эти четверо — обжоры преизрядные. Вы, любезный Лев Николаевич, по сравнению с нами просто непростительно худы. Так что на первое время — подушку под жилет, а после, уж будьте добры, постарайтесь сами поправиться.
— Подушку?! — ужаснулся Лев Николаевич. Кравчинский уже, кажется, не мог смеяться, только глаза вытирал в изнеможении.
— Ну видите, против бритья щек вы уже не протестуете. Отрадно видеть столь похвальную сговорчивость в таком нелегком предприятии, как наше.
— Я, кажется, еще не давал согласия на эту вашу аферу, — нахмурился Лев Николаевич.
Кравчинский отсмеялся наконец и тоже посерьезнел.
— И верно. Так что же вы решите, Лев Николаевич? Согласитесь ли вы быть французским писателем и опубликовать роман о рабочих? Или переход на нелегальное положение привлекает вас больше? Или, чем черт не шутит, вернетесь в Россию?
— После вашего рассказа о Петропавловской? Благодарю покорно… Кстати уж, Иван Сергеевич, что это за таинственное высокопоставленное лицо, согласившееся пойти на эту сделку?
— Лицо это — Константин Петрович Победоносцев из Государственного совета. Вам это имя, конечно же, знакомо.
— Да, но вы, Иван Сергеевич!.. Разве вы вхожи к людям… подобных политических взглядов?
— Да боже упаси! Нет, этому господину я ненавистен почти так же, как и его любезному приятелю Достоевскому. По счастью, последний весьма высокого мнения о вас. Он узнал случайно, что вас готовятся арестовать, а то и просто уничтожить, нашел меня в Петербурге и умолял помочь вам бежать — будто меня нужно было умолять… Однако, скажу я вам, в том, что касается мистификаций, эти господа меня, пожалуй, обскакали: я ведь, Лев Николаевич, предложил после вашего отъезда объявить всем, что вы умерли, а семье вашей назначить пенсию. А они мне отвечают: объявления о смерти не будет, но в обмен на вашу жизнь во Франции мы будем молчать о том, что граф Толстой, живущий в Ясной Поляне, — это уже не вы…
— Что?! — не своим голосом переспросил Лев Николаевич. — Что вы такое говорите, Иван Сергеевич?
Тургенев опустил глаза и снова взялся комкать салфетку. Кравчинский тоже молчал. В полной тишине часы пробили полдень. С улицы донеслись детские голоса, затем все снова стихло.
— Знайте же, Лев Николаевич, — выговорил наконец Тургенев, — для общества российского с вашим отъездом ничего не случилось. В Ясной Поляне живет теперь новый писатель Лев Толстой. Агент Третьего отделения.
В голове у Льва Николаевича все зазвенело от бешенства. Значит, вот как! Им угодно, чтобы его место занял самозванец! Жил с его женой, воспитывал его детей! А эти двое — и внешне бесстрастный Кравчинский, сжатой пружиной застывший в кресле, и Тургенев с беспомощным, умоляющим лицом — их сообщники! Ну ладно же.