— Я не читала «Терезу Ракен», — безразлично сообщила Александрин. — Мне не слишком-то нравится натурализм, которым сейчас все так увлечены.
Определенно, у нее было по меньшей мере два положительных качества: здравомыслие и честность. С другой стороны, если взять обожаемого Тургеневым Флобера, тот тоже весь вчерашний вечер критиковал натурализм. Заметно было, что и сам Лев Николаевич не слишком-то ему понравился: «Да вы на вид совершенный буржуа, господин Золя», — только и сказал он, вложив в эту короткую фразу все отвращение, которое, по-видимому, испытывал к этому сословию. Однако с «Западней» обещал помочь.
За чаем Александрин рассказала о себе: урожденная парижанка, она работала в юности в цветочной лавке своей тетки на площади Клиши, где и познакомилась с Сезанном, который ввел ее в круг своих друзей-художников. Кое-кто из них писал ее портреты в молодости, однако натурщицей она так и не стала, после разрыва с Сезанном она зарабатывала на жизнь шитьем. Из беседы с ней Лев Николаевич заключил, что она обладает практичной натурой и какая-либо пылкость чувств ей не свойственна. Ее мечты были связаны с собственным домом, устроенным по ее вкусу, с отсутствием необходимости экономить на каждой мелочи, с возможностью с гордо поднятой головой, в приличном платье и туфлях пройти по парижским улицам, раскланиваясь со знакомыми. Ради этого она и согласилась на предложенную Сезанном «работу», как она это называла. Видимо, «работа» была для нее и единственным шансом обрести статус замужней дамы, но об этом она не упоминала: ее прямота имела все-таки некоторые границы.
Перед тем как покинуть их новый дом, Тургенев достал какую-то изрядно помятую бумагу и протянул ее Льву Николаевичу. Тот прочитал вслух: «Я, нижеподписавшийся, заявляю, что даю полную доверенность г. Ивану Тургеневу относительно моих авторских прав на переводы мо их произведений на русский язык. Вместе с этим я разрешаю г. Тургеневу входить в переговоры с переводчиками и издателями и заключать с ними условия».
— Довольно широкие полномочия вы предоставили мне, не так ли? — улыбнулся Тургенев. — Впрочем, теперь я полностью возвращаю их вам. Если вам угодно будет и дальше писать для «Вестника Европы», и Стасюлевич, и я будем только рады, но ваши дальнейшие отношения с этим изданием будут полностью зависеть от вашего решения.
— Возьмите, Иван Сергеевич, — твердо сказал Лев Николаевич. — Я буду писать для «Вестника Европы», если это даст мне возможность заработать на жизнь, и все же я не намерен самостоятельно вести со Стасюлевичем никакой переписки. Что же до издания в России моих будущих произведений, то я не знаю никого, кроме вас, кому я смог бы поручить ведение дел в России от моего имени. Это создаст вам дополнительные хлопоты, но, прошу вас, не отказывайте.
— Что ж, — дрогнувшим голосом сказал Тургенев. — Это честь для меня, и я приложу все усилия, чтобы обеспечить вам лучшие условия в наших издательствах. И… удачи, дорогой Лев Николаевич. Эмиль.
— Всего вам самого лучшего, Иван Сергеевич, — тихо ответил Толстой по-русски, прежде чем закрыть за ним входную дверь.
7. Мильон терзаний
Погода совершенно не располагала к субботнику: ночью похолодало, ветер дул, казалось, во всех направлениях сразу, мрачно-серые облака по небу мчались с кинематографической скоростью, как в голливудских фильмах про природные катастрофы или незапланированное нашествие инопланетян. Периодически с неба что-то сыпалось неравными горстями — то ли крупный дождь, то ли мелкий град, «короче, гадость какая-то кислотная», как выразился в сердцах кто-то из невыспавшихся девятиклашек. Под самыми окнами школы земля превратилась в бурую грязь, прилипающую к подошвам и штанам. Замдиректора по административно-хозяйственной части куда-то испарился, дети, видимо чтобы согреться, беспрерывно хулиганили и проявляли общую несознательность.
По счастью, чтобы рулить всем этим безобразием, небеса послали на субботник учителя истории Михаила Евгеньевича Молодцова. Михаил Евгеньевич был без преувеличения блистателен. Он был бодр и самоуверен, как Наполеон на марше. Его раздраженный баритон, несмотря на противоречивость направления ветра, было слышно в каждом уголке школьного двора. Он внушал, повелевал и вносил ясность. Назначенная ему в подмогу Ольга лишь малодушно прятала в воротник куртки покрасневший от холода кончик носа да мелкими глотками пила какао из школьного автомата, восхищаясь чужому педагогическому таланту и моля небеса, чтобы молодцовского запала хватило до конца мероприятия и все разошлись бы по домам живые и здоровые и никто не ушел обиженным.