Дверь в ее квартиру была открыта.
Утром они с СФ снова выходили вместе, и она совершенно точно заперла ее на ключ.
Ольга с колотящимся сердцем потянула ручку на себя, распахнула дверь до конца и замерла на пороге. Внутри было тихо.
Потом она не могла вспомнить, сколько времени провела, тупо смотря через порог в зеркало в прихожей. Может, две минуты, а может, десять. Зеркало послушно отражало красный от холода нос, испуганные серые глаза, сжатые тонкие губы. В какой-то момент у нее в сумке зазвенел телефон и звенел довольно долго, и тогда она наконец очнулась, достала его, посмотрела — мама, — и шагнула в квартиру, и все-таки закрыла дверь.
— Да, мам, — стараясь говорить весело, сказала она. Не снимая сапог, прошла в комнату: книжная полка и письменный стол были перевернуты вверх дном. Ноутбук исчез. Она села прямо на пол, прислонившись к стене затылком.
— Оля, — тем временем говорила в трубке Мария Дмитриевна, — не подумай, что я вмешиваюсь в твою жизнь, но мне звонила твоя свекровь.
— Бывшая, — машинально уточнила Ольга. Может быть, ноутбук все-таки в этой свалке? Или вон в той? Нет, наверное, они забрали его с собой. Искали… что, черт их возьми, они искали?!
— Ну да, — согласилась мама. — Скажи, с тобой все хорошо? Что у вас там вообще происходит?
— Да ничего не происходит. — Она изо всех сил зажмурилась, но кошмар никуда не делся. Кто-то вломился в ее квартиру. Кто-то перевернул все ее вещи. — Виталик ночевал у меня под дверью в спальнике, я его выставила. Предъявлял претензии в том духе, что я должна к нему вернуться. В общем, все как обычно.
— Да? — с сомнением переспросила мама. — А избила его тоже ты?
— Да никто его не бил! — возмутилась Ольга. — Со мной был один мой знакомый, он только придержал его чуть-чуть, пока я с лестницы спускалась. Они тебе голову морочат.
— Ты уверена? — Голос у мамы был какой-то странный.
— Нет, мам, у меня галлюцинации. Ты можешь нормально сказать, в чем дело?
— Понимаешь, — совсем тихо произнесла Мария Дмитриевна, — она говорит, что Виталий в больнице.
С утра, после гимнастики и прогулки по усадьбе, Михаил Михайлович продолжил чтение. Теперь он взялся за книги и материалы о декабристах, которые граф Толстой привез из недавней своей поездки в Москву: они лежали тут же, на столе. Материалы были довольно любопытные, и он подумал, что можно было бы и в самом деле написать роман, задуманный графом: для этого нужны, конечно, черновики и записные книжки. Однако записных книжек на столе не обнаружилось. Он дернул наугад какой-то из ящиков: заперто. Видимо, граф где-то хранил ключ, догадался Михаил Михайлович и следующие два часа провел в безрезультатных поисках. Неужели тайник, удивился он, и думал уже обратиться к Алексееву, когда догадался: ключ, конечно, забрала перед его приездом зловредная графиня.
После обеда, когда она уже собиралась было удалиться, он вежливо поинтересовался, не будет ли она так добра возвратить ему ключ от письменного стола, однако она в ответ только бровь приподняла:
— Какой еще ключ, о чем вы? Где сами оставили, там и ищите.
— А где я мог его оставить? — поинтересовался он.
— Откуда же мне знать? — насмешливо дернула плечом графиня. — Это же ваш письменный стол.
Так он ничего и не добился.
На следующий день он сел писать письма по составленному накануне списку, подражая почерку графа, благо образцов было в избытке. Получалось пока прескверно, точно курица лапой. Сперва написал Страхову, как доволен поездкой и какой подъем испытывает в смысле творчества. Затем тетке, Александре Андреевне Толстой, — почти то же; к этому письму он, вспомнив наказ Головина, присовокупил еще фразу о важности тех сведений, которые он ранее просил ее разведать: в донесениях упоминалось, что Толстой, интересуясь декабристами, просил тетку разузнать для него подробнее об этом деле. Затем уже с конкретными просьбами обратился поочередно к Свистунову, Иславину, Островскому и матери Софьи Андреевны — исключительно из желания досадить последней. В тот же день Страхов прислал ему от петербуржского историка Семевского огромный том с письмами старшего из братьев Бестужевых и обещание прислать в будущем и другие письма декабристов. Пришлось писать еще и Семевскому, и Страхову.