Хозяйством он совершенно не занимался, несмотря на язвительные намеки графини, что Лев Николаевич во всем оказывал ей помощь, а не бил целыми днями баклуши, как иные помещики. Да какие же баклуши! Страхов прислал пространное письмо о деле Засулич, точно нарочно раззадорить его хотел: это, дескать, и комедия человеческого правосудия, и кощунство над самыми святыми вещами… Еще бы не кощунство, живую убийцу оправдать и выпустить! Однако надобно было демонстрировать смирение, и он его демонстрировал: отвечал в том духе, что эта дурь и бессмыслица нашла на людей недаром и он видит в решении суда предвозвестие грозных общественных перемен. Сочиняя ответ, он точно слышал скрипучий голос Победоносцева.
А ключей от письменного стола все не было; Алексеев подтвердил, что Софья Андреевна со дня отъезда Льва Николаевича в Петербург хранит их у себя. Весна уже подступила и к Ясной, на прудах растаяла ледяная корка, и вода весело текла по деревянному желобу из верхнего пруда в нижний, а Михаил Михайлович все еще не распоряжался всецело даже собственным кабинетом. Сознание этого приводило его в раздражительное состояние духа, и он был мрачен. В конце концов он сказал графине со всей прямотою, что ему нужен ключ и ему известно, что он находится у нее, однако та и бровью не повела:
— А что же, разве вы у себя на службе не отмычками обыкновенно пользуетесь?
— Можно и отмычками, — рассердился Михаил Михайлович. — А можно из Петербурга людей прислать с обыском, чтобы вспороли мебель и разобрали пол, если вам угодно и далее изображать из себя нигилистку на допросе. Я обратился к вам лишь потому, что надеялся на ваше благоразумие.
— И прекрасно, пусть едут, — фыркнула она. — Будет кому составить отчет в охранку о том, как вы тут справляетесь с возложенными на вас обязанностями. А теперь подите прочь, вы мне докучаете.
Он уже думал о том, что надо бы взять топор да и разломать непокорный стол к чертовой матери. Останавливал лишь обидный смех графини, и в воображении не дававший ему покоя. Сочиняя письма, листая черновики сбежавшего графа, он то и дело натыкался на листы, исписанные ее ровным округлым почерком, и надолго замирал над ними, барабаня пальцами по столу:
— Смилуйся, государыня рыбка! Что мне делать с проклятою бабой?.. Да-с. Этак она меня рано или поздно отравит, пожалуй.
Людей для обыска Головин ему, конечно, не даст. Скажет, вас там и так двое, извольте справляться сами. Однако разговор со строптивой графиней придал его мыслям новое направление.
Он старался каждый день гулять, чтобы отдохнуть от домашних и собраться с мыслями. Писание его теперь совершенно не продвигалось вследствие общего уныния, зато письма с намеками на духовный перелом выходили искренними как никогда: «Планы есть, — писал он, к примеру, — но для забавы — любоваться ими, но, кажется, уже нет ни сил, ни времени приводить их в исполнение. Планы одни, личные, душевные — спасти душу». Письмо к тетке вышло и того лучше: «Я ничем не занят… Я и вообще думаю, что из моих начинаний ничего не выйдет. Мне недостает той энергии заблуждения, которая нужна для всякого земного дела, или толчка свыше». Истинная правда, хотя теперь, пожалуй, план у него все-таки народился.
К этой его привычке — подолгу гулять в одиночестве — в Ясной уже привыкли. И возможно, именно этими часами Софья Андреевна пользуется, чтобы спускаться к нему в кабинет и проверять, чем он там занимается. И ключ, очень может статься, берет с собой.
Допустим, он притворится, что по шел на прогулку, а сам останется в доме и притаится в кабинете. Дождется, пока она войдет, откроет письменный стол, начнет читать и потеряет бдительность, и вот тогда — виктория! Даже если сам ключ она ему и не отдаст, снова запереть стол ей уже никак не успеть.
Однако его смелый план не увенчался успехом. То есть поначалу-то все шло в точности так, как он придумал: громко объявив, что уходит, он тихонько вернулся в дом, прокрался на цыпочках в кабинет и стал за шторой. Не прошло и получаса, как дверь отворилась, и сквозь тонкую щелочку он увидел графиню: она немедля прошла к его письменному столу и углубилась в чтение его бумаг, тихонько напевая себе под нос по-французски. Он весь подобрался, как тигр, готовый к прыжку. Но к ящикам, заветным ящикам, она так и не прикоснулась; изучив, видимо, все, что хотела, она аккуратно разложила его книги и бумаги в том порядке, в каком они находились до ее появления, и неспешными шагами покинула кабинет. Оставалось одно: воспользоваться ее же методом — обыскать ее комнаты, пока она будет в отлучке.