В ближайшие же дни он сказался больным и лежал у себя, изображая кашель и ломоту в костях. «Может быть, за доктором послать?» — равнодушно спросила любящая супруга, однако он поблагодарил и отказался. Заключив, что жизни его ничего не угрожает, она, к его удовлетворению, покинула усадьбу, отправившись с визитом к каким-то знакомым. Тогда он поднялся к ней в спальню и подробнейшим образом осмотрел ее: ключа там не было. Не теряя надежды, он обыскал еще и кабинет, однако же ключ не обнаружился и там. Выходило, что она постоянно носит его на себе.
Поздно ночью он, не зажигая свечи, снова поднялся наверх, прихватив с собой нож: он рассудил, что носит она ключ, скорее всего, на шее, на цепочке или шнурке, и на ночь не снимает. Оставалось надеяться, что сон у нее крепкий, а то решит, не приведи Господь, что он зарезать ее решил. Перед тем как войти, он несколько минут постоял под дверью, вслушиваясь: так и есть, храпит, точно мужик. Стараясь не шуметь, он вошел в спальню и присел на край ее кровати. В темноте он почти ничего не видел и боялся промахнуться мимо шеи. Нож он положил под кровать: сначала надо найти шнурок, если он, конечно, не ошибся в своем расчете. Однако стоило ему дотронуться до Софьи Андреевны — не попал все-таки по шее, задел по лицу, — храп моментально прекратился, и она громко и испуганно спросила:
— Кто?
— Да я это, — с досадой сказал он. — Обождите, я сейчас свечу зажгу.
При свете он увидел, что она уже сидит в кровати с вытаращенными, как у выловленной рыбы, глазами и грудь ее вздымается нервно и тяжело. Не ровен час, закричит, забеспокоился он, однако тут же позабыл обо всем на свете, разглядев у нее на шее в вырезе ночной сорочки цепочку с распятием и тоненькую веревочку, уходившую вниз: вот и ключ, подумал он радостно. Не ошибся на этот раз.
— Что вам угодно? — выдохнула она. — Вы совсем ума лишились — врываться ко мне?
— Мне нужен ключ, — хладнокровно сообщил он, даже не думая отводить от нее глаз, невзирая на приличия. — И я не уйду до тех пор, пока вы мне его не отдадите. Тем более что, кажется, это он и есть? — Он поставил подсвечник на столик и указал рукой ей на горло.
— Убирайтесь, — прорычала она, рефлекторно запахиваясь.
— Ключ, — бесстрастно напомнил Михаил Михайлович и протянул к ней открытую ладонь. Софья Андреевна оттолкнула ее с ненавистью.
— Что ж, — вздохнул он. — Ладно. Как вам будет угодно.
Вопреки его ожиданиям, она не кричала, хотя и сопротивлялась отчаянно, царапалась и пыталась даже ударить по голове подсвечником: хорошо, промахнулась в темноте, хотя горячий воск, вылитый на спину, — тоже удовольствие не из приятных. Все это только придало ему сил и ярости; сорвав с ее шеи долгожданный ключ, он уже не мог остановиться — надо было раз и навсегда внушить страх и почтение к своей персоне, иначе его дальнейшее пребывание в Ясной грозило обернуться сущей каторгой. Все это он подумал уже после, а тогда у него и никаких мыслей внятных не было, только что-то шумело в голове. В последний раз он был с женщиной… сам уже забыл, как давно, и конечно, не при таких обстоятельствах; было от чего потерять голову.
И ведь вот что странно. После того случая Софья Андреевна точно присмирела: хотя менее сварливой она так и не стала, она более уж не смела язвить его за обедом и как будто стала относиться к нему лучше. Странные все-таки создания — женщины. Сам он, обретя ключ, чувствовал себя полным сил и энергии, хотя должен был бы раскаиваться: ходил в Кочаковскую церковь, пытался говеть и был у причастия, но дело не пошло. А потом графиня по собственной воле пришла в кабинет и, стесняясь, обратилась к нему:
— Я хотела спросить вас… Лев Николаевич. — А и верно, ведь она не знает моего настоящего имени, догадался он, и не знает, как ко мне обратиться. — Нет ли у вас вестей о моем муже?
— Нет, сударыня, — покачал он головой.
— Мне хотелось бы… знать, как он теперь живет.
Она говорила так робко и покорно, что ему впервые захотелось сделать для нее что-нибудь хорошее.
— А кто же об этом знает? Тургенев, — вспомнил Михаил Михайлович. — Вот и напишу, пожалуй, Тургеневу.
— Вы не можете ему писать! — тут же возмутилась Софья Андреевна. — Вы много лет враги.
— Были враги, а теперь помиримся, — отмахнулся Михаил Михайлович. — Не захочет встречаться, так сделает вид, что письма не получал. А захочет — добро пожаловать в Ясную. Или он лично вас чем-то оскорбил?