— Нет, — растерялась Софья Андреевна. — То есть что это я говорю! Ведь он мой черный демон! Он один все это устроил!
— Ну голубушка, — укоризненно покачал головой Михаил Михайлович. — Ну какой же черный демон? Добрый человек, верный друг, только о спасении вашего мужа и помышлял, в какой бы они ни были ссоре. Нет, нет, и говорить не о чем: напишу ему сегодня же.
— Да у вас же адреса нет! — уколола его она.
— Напишу до востребования, — не растерялся Михаил Михайлович.
«Иван Сергеевич, — писал он уже час спустя, стараясь по мере сил подражать почерку предыдущего графа Толстого. Выходило не очень похоже, ну да это и не рукопись, кто там станет разбираться. — В последнее время, вспоминая о моих с вами отношениях, я, к удивлению своему и радости, почувствовал, что я к вам вражды никакой не имею. — Действительно, с чего бы, хмыкнул он. — Дай бог, чтобы в вас было то же самое. По правде сказать, зная, как вы добры, я почти уверен, что ваше враждебное чувство ко мне прошло еще прежде моего».
Вот так: искренне и с достоинством.
Письма-то он писал прекрасные, а вот как быть с литературой? Победоносцев с Головиным его не торопили, до сих пор удовлетворяясь тем, что из Ясной Поляны не исходило более социалистической угрозы, но сам он при единой мысли о романе о декабристах испытывал такую глухую тоску, что хоть волком вой. Начну писать хотя бы дневник, решил он. Дневники графа за последние годы со всеми его вредными идеями сгорели в печи, но остались старые тетрадки; последняя запись датировалась аж апрелем шестьдесят пятого; этот дневник Михаил Михайлович и решил продолжать — может быть, в мистической надежде, что вдохновение предыдущего владельца перейдет и ему; чуда не произошло, и графская тетрадь понемногу стала вызывать в нем такое же глухое раздражение, как и декабристские черновики.
От Тургенева из Парижа пришел ответ:
«Вы совершенно правы, не предполагая во мне враждебных чувств к Вам, — писал Иван Сергеевич. — Если они и были, то давным-давно исчезли — и осталось одно воспоминание о Вас как о человеке, к которому я был искренне привязан, и о писателе, первые шаги которого мне удалось приветствовать раньше других». Ты на что намекаешь-то, нахмурился Михаил Михайлович. Так, дальше тоже излияния в том же духе… ага. «Я надеюсь нынешним летом попасть в Орловскую губернию — и тогда мы, конечно, увидимся. А до тех пор желаю Вам всего хорошего — и еще раз дружески жму Вам руку».
— Вот видите, — торжествующе сказал Софье Андреевне счастливый получатель. — Пишет со всей возможной любезностью и намерен летом по пути к себе в имение нанести нам дружеский визит!
— А вдруг он что дурное замышляет? — боязливо предположила Софья Андреевна.
— Да что же он может замышлять, когда в каждый его приезд за ним почитай пол-охранки по пятам ходит? — хмыкнул поддельный граф. — Нет, он человек благоразумный, рисковать не станет, вот увидите. Вы, главное, ведите себя с ним как обычно.
— Какое же «как обычно», когда мы обручились уже после их ссоры?
— Ну, значит, как обыкновенно ведете себя с гостями, — терпеливо пояснил он.
— Как же вы это примирение знакомым объясните?
— Вот так вот и объясню, — наставительно сказал Михаил Михайлович, — что смиряющемуся человеку негоже иметь врагов. Таковы мои нынешние нравственные убеждения, и я намерен им следовать.
Через две недели он отбыл с двумя своими пасынками, Ильей и Львом, в самарское имение. Софья Андреевна осталась в Ясной, чтобы уладить домашние дела, и он был только рад этому: все же она утомительна была ужасно. Не мог граф Толстой выбрать жену покладистую и смиренную духом или хоть нравом повеселее! Все у него не ладилось: не успел уехать, потерял в дороге бумажник — пришлось писать покаянно в Ясную. Он живо представлял себе гневное лицо Софьи Андреевны при получении этой записки и морщился, точно от зубной боли. Уже с хутора он послал ей телеграмму: «Помещение, вода, лошади, экипажи хороши: но навоз, бездна мух, засуха; не советую ехать». И представьте себе: балда телеграфист пропустил «не» и вышло — «советую ехать». Прочитав это, Софья Андреевна, само собой, приехала на хутор лично и тут уж не упустила случая устроить ему сцену.
— Виноват я, Софья Андреевна, — отвечал он смиренно. — Да ведь не по злому умыслу: сам не знаю, как так вышло. Вы уж не серчайте.
Она, услышав такое, только разозлилась пуще прежнего:
— Вы ничтожество. — И подхватила юбку сбоку, точно собралась ручей вброд переходить. — Вы пальца его не стоите.