— А откуда прибыл? — осведомился Михаил Михайлович озабоченно, вытирая губы. Как бы не из Петербурга, да фамилия как бы не Головин, и не быть бы беде.
— Ничего не говорит, — с легчайшим вздохом неодобрения доложил лакей. — Но хочет вас видеть.
Точно от Победоносцева, расстроился Михаил Михайлович, а стало быть, заставлять его ждать невозможно.
Так и не доев пирожного (как и вчера, был крем в чашках), он встал из-за стола. Дети тоже повскакивали с мест: всем было интересно посмотреть на гостя.
К удивлению Михаила Михайловича, ожидавший его в прихожей молодой человек на посланника Победоносцева был нимало не похож. Он был очень бедно одет и не потрудился даже снять пальто, войдя в дом; вообще, вид у него был чрезвычайно неряшливый и какой-то взъерошенный. На длинном худом лице застыло выражение то ли боли, то ли мольбы. Но более всего потрясали на этом лице глаза: огромные, ясные, пронзительно-лучистые — точно прямо в душу смотрел. Этими-то невозможными глазами он и уставился поверх детских голов на главу семейства.
— Что вам угодно? — вежливо осведомился Михаил Михайлович.
Посетитель улыбнулся робкою улыбкой.
— Прежде всего, — отвечал он мелодичным голосом, смело глядя на Михаила Михайловича, — мне угодно рюмку водки и хвост селедки.
Ильюша восторженно фыркнул, да и прочие дети прыснули.
— Как-как? — переспросил Михаил Михайлович.
— Рюмку водки и хвост селедки, — повторил молодой человек с горящими глазами и улыбнулся. Вид у него был одухотворенный.
— Вы, наверно, так шутите? — уточнил Михаил Михайлович.
— Шучу, — с готовностью согласился посетитель и, подумав, добавил: — Наверно.
— Ну, коли угодно… Подай в мой кабинет водки и какой-нибудь закуски, — приказал Михаил Михайлович лакею. — Что же вы, снимайте пальто да проходите. Вы, верно, озябли?
— Не знаю. — Тот склонил голову набок и замер, как бы прислушиваясь к своим ощущениям. — Кажется, немного озяб, — согласился он наконец. — Ехал долго.
Выпив водки (селедочного хвоста в доме не оказалось, и гостю пришлось подать соленых огурцов), посетитель протянул вперед длинные ноги и радостно сообщил:
— Я приехал к вам, потому что лишь вы один можете понять мой план устройства всемирного счастья.
— Вот как, — понимающе кивнул Михаил Михайлович, оглаживая бороду. — Вы революционер?
— Да, — согласился составитель плана устройства всемирного счастья. Взяв еще один огурец, он внимательно изучил его и добавил: — То есть нет.
За дверью кто-то из детей, не выдержав, снова прыснул.
— Я немножко писатель, — потупив глаза, сообщил незнакомец. — Меня зовут Гаршин, Всеволод Михайлович Гаршин.
— Что же вы написали? — заинтересовался Михаил Михайлович. Он определенно где-то слышал уже эту фамилию.
— «Четыре дня». Это военный рассказ, он был напечатан в «Отечественных записках». Вы, верно, не обратили на него внимания! — не пойми чему обрадовался он, но Михаил Михайлович уже и сам вспомнил фамилию молодого писателя, которого в свой приезд в Ясную хвалил ему Тургенев.
— Так это вы написали? Прекрасный рассказ, я читал его. Стало быть, вы были на войне?
— Да, прошел всю кампанию.
— Воображаю, сколько вы видели интересного, — осторожно сказал Михаил Михайлович и уселся поудобнее на кожаном диване, не решив еще, что же ему делать с гостем, несколько некстати возжелавшим всемирного счастья.
— Я был добровольцем, — сообщил тем временем Гаршин. — Прошел всю кампанию рядовым 138-го пехотного Болховского полка. Помню, долго шли! Из Кишинева в Бухарест, оттуда в Александрию, а уж оттуда — в Зимницу… Я все думал, когда же сражение? — а мы все шли… Но, знаете, чтобы все время идти, как оказалось, тоже надо силы иметь недюжинные! Сначала зарядили дожди, и мы шли по колено в грязи. Потом зной, тоже тяжело. В один день в моем батальоне сто человек упало! А мне что, я выносливый. — Он захихикал. — Мучило только, что не мог друзьям писать правды, — пожаловался он. — Цензура бы нипочем не пропустила. И в сражение хотел. А зачем хотел, уж и не помню. Потом попал наконец в сражение, в бой под Айсляром, в резервном батальоне. Помню, вышли мы на высоту, а перед нами лощина: весь склон — турецкие стрелки, и внизу — стрелки, и на гребне — стрелки, да еще с пушками. Мы — в цепь, а они начали пускать в нас гранаты… Граната знаете как летит? Вот такой белый шар дыма, и такой зву к. — Он пофырчал, затем повизжал, а затем и вовсе начал немыслимым образом скрежетать. — Вот так летит граната! Одна разорвалась прямо передо мной, а потом меня как схватило что-то огромное, — радостно воскликнул он и снова будто прислушался. — Не помню что. И меня увезли в лазарет. Вот, — закончил он. — С тех пор я такой.