За дверью царило завороженное молчание.
— Но что это я! — спохватился Гаршин. — Совсем забыл, зачем приехал! Я же, Лев Николаевич, только вам могу доверить план устройства всемирного счастья! — И дальше понес что-то уж и вовсе несуразное, про казнь революционера Млодецкого, что покушался на жизнь графа Лорис-Меликова. Выходило, что этот безумный — не Млодецкий, конечно, а Гаршин — явился накануне казни к Лорис-Меликову и полночи провел у него под дверью и еще полночи — в его кабинете, убеждая простить Млодецкого и взывая к милосердию. Взятый осадой Лорис-Меликов обещание такое дал, но казнь все-таки состоялась, отчего Гаршин впал в совершенное расстройство. Говорил он об этом так бессвязно и путано, что Михаил Михайлович вконец перестал что-либо понимать.
— Так чего же вы все-таки хотите? — Ему уже немилосердно хотелось прекратить эту странную беседу.
— Как чего? — изумился Всеволод Михайлович. — Того же, чего и вы! Хочу я, чтобы мир отказался от насилия, от казней и войн, от неправды и несправедливости и чтобы каждый выбросил из своей жизни всякое зло и поставил своей целью всюду и всех склонять к тому же. Это главное.
— Верно, — утомленно согласился Михаил Михайлович.
Гаршин остановился посреди комнаты и некоторое время смотрел на него испытующе.
— И только тогда наступит всеобщее счастье, — провозгласил он подозрительно.
— Прекрасная мысль, — подтвердил Михаил Михайлович. — Только очистившись духовно и перестав отвечать на зло насилием, человек может быть счастлив. Ведь так?
— Да-да, — покивал Гаршин рассеянно. — Что-то вы меня с мысли сбили… Вот в этом и заключается план устройства всемирного счастья! — неожиданно закончил он.
— Ваши мысли очень созвучны моим собственным, — мягко сказал Михаил Михайлович. — Но вы, верно, устали с дороги. Я прикажу приготовить вам постель.
— Как постель! — с негодованием вскричал Гаршин. — Да мы же еще почти ничего не обсудили!
— Утром обсудим, — сказал Михаил Михайлович сколь мог твердо. — Дуня! — крикнул он во все горло.
— Вот как, — пробормотал Гаршин. Он снова встал с места, подошел к дивану, на котором расположился Михаил Михайлович, и пристальным лучистым взглядом заглянул ему куда-то глубоко-глубоко, в самую душу. Так он стоял несколько секунд, и Михаил Михайлович почувствовал даже легкий испуг. Но тот только смотрел, и лицо его приобретало все более сосредоточенное выражение. — Вот как, — повторил Гаршин задумчиво. — Вот как оно, значит.
С утра он уехал, словно охладев к обсуждению своего плана, но через несколько дней вернулся вновь — на этот раз верхом на неоседланной лошади, совершенно растрепанный и изможденный.
— Эту лошадь я отнял у извозчика, — сообщил он робеющей Тане, спрыгивая на землю. — Вы Татьяна Львовна? Я Всеволод Михайлович Гаршин. Намерен тотчас ехать в Харьков.
— А mama и papa уехали, — ответила она, отступая на всякий случай от этого странного человека. — Если вам угодно их видеть, вам лучше зайти попозже.
— Нет! — вскричал он так, что дети и перепуганная прислуга высыпали на крыльцо. — Нет, это очень хорошо, что они уехали, — продолжал он уже спокойнее, но все тем же торопливым, горячечным голосом. — Скажите, нет ли у вас географической карты?
— Есть, — недоуменно отвечала Таня. — Но зачем она вам?
— Вы разве не слышали? Я еду в Харьков, мне нужно проложить маршрут.
— Илья, принеси карту, — попросила Таня, не отрывая глаз от размахивающего руками Гаршина. — Она у papa в кабинете. Мы должны помочь Всеволоду Михайловичу.
В ожидании он что-то декламировал себе под нос, но что — было не разобрать. Завидев Илью, он шустро подскочил к нему, выхватил карту, отошел от крыльца на несколько шагов, тут же развернул ее и начал водить по ней пальцем, видимо выстраивая свой будущий путь.
— Татьяна Львовна! — позвал он через несколько секунд.
— Не ходи, — тонким голосом попросила Маша, хватаясь за Танину юбку.
— Что за глупости, — нахмурилась Таня, хотя самой было боязно, и все-таки подошла. За ней на всякий случай двинулся бесстрашный Илья.
— Вот что, Татьяна Львовна, — торопливо проговорил Гаршин, вручая ей карту. — Я вернулся с дороги, чтобы сказать вам важное: ваш papa — ненастоящий.