Он даже написал это письмо и спрятал его за поленницей. А когда они поехали в Париж, извлек его из тайника и привез с собой, чтобы отдать «курьеру».
А потом был рождественский вечер у Шарпантье — как всегда, круговорот малознакомых лиц, но Александрин так просила, ей нравилась эта многолюдность и то, что Шарпантье знает всех-всех, пол-Парижа, но ее муж — гость особенный, почетный и любимый. И Поль Алексис там был, вился вокруг них — он тоже был общительный, и веселый, и неизвестно за что обожал Золя. И совсем ненадолго, может быть на полчаса, у Льва Николаевича даже появилось забытое ощущение праздника, но тут Александрин, просто чтобы поддержать разговор, спросила у Алексиса, а где же, собственно, хозяин торжества.
— Как всегда — в тысяче мест одновременно, — рассмеялся Алексис. — Фигаро здесь, Фигаро там. Теперь у него новое увлечение. Поверите, Золя, носится с каким-то русским из Москвы, командированным в Париж, как курица с яйцом и объясняет это тем, что они коллеги. Коллеги! Где Париж, а где Москва!
— На ужине присутствует русский издатель? — медленно переспросил Лев Николаевич.
— Ну а о чем я вам говорю! Из журнала… забыл… Russkiy… нет, это невозможно выговорить.
— Russkiy Vestnik, — выдохнул Лев Николаевич, даже без вопросительного знака.
— Да, кажется, так. А вы откуда знаете?
— Тургенев рассказывал, — вымученно улыбнулся Лев Николаевич. — Прошу меня извинить. Александрин…
Он отвернулся от Алексиса, подхватил под локоть жену и поволок ее к выходу. В каждом из входящих ему мерещился Катков. Из каждого зеркала на него смотрело одно и то же лицо.
— Мы должны уйти? — расстроенно шептала Александрин, спотыкаясь и путаясь в подоле юбки — с такой силой он тянул ее за собой. — Но, Эмиль…
— Нет выхода. Он где-то здесь и прекрасно знает, как я выгляжу. Хотя, если хочешь, оставайся. Передай всем мои извинения и скажи, что я внезапно занемог.
— Останусь, — решила Александрин. Голос ее звучал и виновато, и облегченно — она очень ждала этого приема, собиралась блистать в качестве жены известного писателя — как же все бросить и уехать? — Извинюсь за тебя сейчас, чтобы тебе потом не задавали вопросов.
Дома не было ни души — собираясь к Шарпантье, Александрин отпустила прислугу. Лев Николаевич, не зажигая лампы, снял ботинки, прошел в спальню, прямо в пальто уселся на пол (странно он, должно быть, сейчас выглядит со стороны) и достал из-за плинтуса заветное письмо.
До сих пор он представлял себе опасность как-то умозрительно: какой-то далекий Победоносцев, какие-то служащие ему грозные силы — Третье отделение, заграничная агентура. Так разве он им противник? У него нет ни бомб, ни револьвера, ни кинжала. Лишь перо с чернильницей да честное слово, что он не использует их, чтоб писать по-русски. Он намерен нарушить обещание, но ведь он не в газету пишет! Это частное письмо их же союзнику, в нем ни слова о политике, лишь восхищение и благодарность. Не может же быть, чтобы человек, создавший «Братьев Карамазовых», обнаживший всему миру истерзанную душу, пренебрег его доверием и отнес письмо Победоносцеву?
Он прислушался к своему сердцу, и оно ответило: не может.
…«Курьер» намеревался быть в Петербурге в конце января и согласился доставить письмо на адрес Достоевских. Неизвестно чем взволнованный Золя хорошо заплатил ему и обещал более не обременять его эксцентричными просьбами.
Ей удалось заснуть лишь под утро — беспокойным, бредовым сном после вчерашнего тяжелейшего дня. Перед самым обедом у Феди вдруг пошла кровь горлом, потекла прямо по бороде на одежду, а потом, когда пришел доктор, полилась совсем сильно, Федя лишился чувств, и она, хоть ни словом, ни звуком, а про себя подумала, что это конец. Послали сразу за священником, Федя исповедался долго, ее, конечно, не пускали, а она ходила за дверью взад-вперед, как злая кошка; ей все казалось, что если самое плохое случится, то непременно когда ее не будет с ним рядом. Но нет, священник причастил Федю и вышел, и тогда смогла зайти она, с Лилей и Федей-младшим, и он им такие хорошие слова говорил, и просил прощения, и все они плакали. Доктор уложил Федю и ей велел спать, но спать она, конечно, не могла, все думала, как они без него останутся.
Глупо вышло, надо было, конечно, отдохнуть: всего три часа и поспала, а тут уже встали дети, а после проснулся сам Федя, и она, конечно, вскочила с тяжелейшей головой и бросилась ему помогать. Ему стало лучше, кровь более не шла, и он даже пытался работать. Но было все же беспокойно — а вдруг повторится страшное? — и они ждали все профессора Кошлакова, который уж наверно скажет, что Федя поправится.