Ну а коли у Александры Андреевны писем не спросить, так ведь еще Лев Николаевич пишет Страхову. Поставила на листе следующую закорючку — Страхов — и вспомнила: три года назад было дело, самой ранней весной…
Тем Великим постом она сопровождала мужа на цикл философских лекций, устраиваемых Обществом любителей духовного просвещения, в котором Федя состоял. В антрактах к ним обыкновенно подходили знакомые, среди них и Страхов. А однажды он… вспомнить бы, в какой день, да разве упомнишь?.. не подошел, по обыкновению, а когда она сама улыбнулась ему и пригласила по обыкновению в воскресенье к обеду, живо раскланялся и тут же точно в воздухе растворился. Она и внимания на это не обратила. Никогда не питавшая к Страхову симпатии, она видела в нем приживальщика при чужих талантах: он льнул к Феде, часто и хвастливо упоминал о дружбе с Фетом и Толстым — бог бы с ним совсем! Но по дороге домой мнительный Федя придумал, что, верно, Николай Николаевич был ею обижен, и, немало уязвленная, дождавшись воскресного обеда, она задала прямой вопрос гостю, за что же это он на них сердит. А тот, смущаясь, вымолвил, что был, дескать, особый случай: с ним на лекцию приехал граф Толстой и просил настоятельно ни с кем его не знакомить. Вот оттого-то, связанный словом, он и сторонился всех общих знакомых и избегал вступать в разговор. А Федя-то, чистая душа, расстроился чуть не до слез: как же, упустил возможность взглянуть хоть одним глазком на Толстого!
— Да зачем же вам на него смотреть-то, хе-хе, — принужденно смеялся Страхов. — Разве портретов мало?
— Что портреты, разве они передают человека? То ли дело увидеть лично. Иногда одного взгляда довольно, чтобы запечатлеть человека в сердце на всю свою жизнь.
Видно, и один взгляд Толстого показался им слишком опасным…
Как распорядиться письмом, она пока еще не решила, но одно знала твердо: торопиться тут не стоит. Конечно, душа просила вывести на чистую воду и самозванца, и сожительствующую с ним вопреки всем нравственным законам графскую жену, и двуличного лизоблюда Страхова — его особенно! Но с другой стороны, надо думать о детях и об их будущем. Тут дело государственное, и, верно, Константин Петрович замешан. Если вдруг лишится поста, дети останутся без опекуна, а она без пенсии, да и на Федину память тень падет — всем известно, что они с Победоносцевым были хорошие друзья.
Была и еще причина сохранить покуда письмо в тайне. Пока выходили «Братья Карамазовы», она не раз думала: как же удачно, что Толстой не пишет новых романов, не отвлекает на себя читателей, и тиражи не уменьшаются, и доходы сообразно им — тоже… Федя больше ничего уж не напишет. А коли станет известно, что Лев Толстой живет во Франции и пишет, о покойном кумире забудут тотчас — кинутся читать, что там насочинял скандальный граф, да и статьи двойника не обойдут вниманием. На что тогда ей жить?
Нет, нежданную тайну следовало непременно обратить на пользу себе и детям. И надо тщательно продумать, каким образом.
9. Так что же нам делать?
Азу в Варином исполнении есть было совершенно невозможно, а вот картошка у них получилась вполне даже приличная. Ольга нарезала овощи, Варя достала сыр, колбасу и оливки, ЛГ/КМ почти идеально настроил гитару и спел что-то из репертуара «Гражданской обороны». Вторая бутылка вина закончилась, открыли третью. Приехал True Лёвчик, очень юный, черный, как галчонок, такой же тощий, как СФ, замерзший и уставший. Зато он привез Ольге новенький серебристый «Асус».
— Спасибо, — робко поблагодарила она. — А моя входная дверь?
— Замки уже меняют, — успокоил ее СФ. — Новые ключи привезут сюда через пару часов. Но, Оля, лучше бы тебе сегодня все-таки переночевать у Вари. Я понимаю, тебе это не очень удобно…
— Дело не в этом, — перебила она. — Насколько это удобно самой Варе?
И почему у Вари? Почему не у тебя?
Но он не собирался отвечать на ее незаданные провокационные вопросы и коротко сказал, закрывая тему:
— Варе удобно.
— Пап, браузер какой ставим? — спросил Лёвчик из-за стола. Упоминание о том, где ночевал СФ, его, как и всех остальных, кажется, совершенно не волновало. Одной рукой он держал вилку, которой наворачивал картошку, другой клацал в новом Ольгином ноутбуке.