— Он и тебе это прогнал? — Варя засмеялась. — Не верь только, умоляю. Он действительно живет недалеко от Курского вокзала, но уж точно не в коробке.
— А дальше как завернуть? — Разноцветные глаза испытующим взглядом уперлись прямо в Ольгу.
— Упустили, опоздали? — предложила она.
— …И чего-то, и ушел! Молодец! — Он радостно засмеялся и с размаху хлопнул ее по спине. — Это у нас будет сказка про Колобка. Я по дороге досочиняю и Варьке для тебя пришлю.
— Мить, давай я тебя подвезу, — предложил СФ, и вот это просительн ое «давай», так разительно отличавшееся от его обычного приказного тона, поразило Ольгу. Но реакция ЛГ/КМ была еще изумительнее: он просто отмахнулся — отмахнулся от всесильного СФ с его запонками, будто от мухи какой! — подхватил в одну руку гитару, в другую — недопитую бутылку и исчез за дверью.
— Напиши, когда доберешься! — заорала Варя ему вслед.
— Думаешь, напишет? — с сомнением спросила Ольга.
— Думаю, нет, — вздохнула Варя. — Но, как ты могла заметить, я предпочитаю верить в людей. Может, и напрасно, но иначе жить совсем тошно.
Тот вечер, когда Иван Ильич впервые почувствовал внутри проклятую молотилку, он помнил почти по минутам, хоть и прошло с тех пор уже более двух лет. То был великий, исторический вечер: наше новое Величество принимало Самого в Аничковом дворце, чтобы решить судьбу Манифеста о незыблемости самодержавия, а значит, и судьбу России, — и, поскольку Величество испытывало по этому поводу известные колебания, Сам — пан или пропал — решил поведать ему о проекте «Борода».
Потому Иван Ильич, хоть к высочайшей аудиенции, конечно, допущен не был, но сопровождал Самого до приемной и преданно ждал, готовый к ответу на любой вопрос. Пока никто за ним не посылал и ни о чем не спрашивал. Что ж, еще не время. Иван Ильич не сомневался, что совсем скоро он будет лично представлен государю как человек, полезный государственному делу, и тогда перед ним откроются такие перспективы, о каких он сейчас не смеет и мечтать. И поскольку судьбоносная встреча не за горами, необходимо как можно скорее побороть тучность, и если уж приходится ночами напролет составлять документы, так хоть булок с изюмом при этом хорошо бы не жевать.
Булки с изюмом виделись Ивану Ильичу чем-то вроде социалистов: подлежали немедленному уничтожению.
Дело было в том, что, пока Сам шел от кареты к дверям, он развил неожиданную прыть, скорее подобавшую кузнечику, нежели государственному лицу. Поспешая следом, Иван Ильич изрядно запыхался, взмок, волосы его прилипли ко лбу — в общем, вид он имел неавантажный, для высочайшего взгляда никак не подходящий. И сердце стучало.
То ли дело Сам: сухой, быстрый, строгий, в скромном мундире. А в том, что мундир на локтях протерся и галстучек всегда будто засаленный, есть даже известный шик: сразу видно человека, который за красивостями не гонится, думает лишь о судьбе отчизны. Вот с кого надо брать пример. Только такой безупречный ревнитель государства и способен убедить Величество подписать Манифест, и тогда — прощайте, наконец, трусливые, бездарные высокопревосходительства! После долгих лет блуждания по зыбкой либеральной почве Россия выйдет на твердый путь самодержавия и будет процветать всем на зависть, и ни один крысеныш-социалист не посмеет даже пикнуть — удушен будет моментально.
Как те пятеро. Жаль, что не шестеро.
По правде сказать, стоило бы поблагодарить их за труды, хмыкнул про себя Иван Ильич, и вот тут понял, что сердце-то его как начало молотить еще перед входом в Аничков, так до сих пор и не успокоилось, и будто пульсирует, и больно, а ведь минуло уже не менее получаса. По давней своей привычке всем вокруг давать новые имена, будто он Адам на только что сотворенной Земле, Иван Ильич и этому скверному явлению подарил название: что за молотилка, подумал он раздраженно. Так и осталось — «молотилка». Встретившись с ней впервые, он отмахнулся от ее пакостного стрекотания и, чтобы отвлечься, стал думать о террористах. Правда ведь: нелюди, но не закидай они царя бомбами, останься живо покойное Величество, и пришлось бы нашей многострадальной стране жить по конституции Лорис-Меликова, с представительными выборами. Вот тогда уж ничего было бы не спасти.
Почему? Это просто. Много разных слоев в российском обществе, у каждого своя сила и своя слабость. Сила слоя проявляется, когда участники его общаются между собой, в своем кругу — все одинаковы, все друг друга понимают, завязываются нужные связи, слой укрепляется: и крестьяне в общине, и купцы на торгах, и дворяне на великосветских обедах.