Стоит разным слоям столкнуться между собой — вперед вылезают слабости. Уездное дворянство не считает денег и интересоваться ими не желает, пока они не закончатся, а интересуется лишь псовой охотой, вистами да арфистками. Купечество отлично считает, но не ценит культуры и не понимает никакой государственной нужды. У интеллигентов есть знания, но отчего-то нет совести, будто и то и другое в их чахоточных организмах не помещается. Чиновники выглядят в глазах крестьян сущими идиотами, не знающими жизни, а крестьяне в глазах чиновников — дубинами, не способными связать двух слов. Вот и вообразите себе представительное собрание, в котором они все встретились. Крепость цепи, как мы знаем, зависит от крепости самого слабого ее звена. Хороша ли будет цепь, в которой одно звено латунное, второе — веревочное, третье — железное, но насквозь проржавевшее, а четвертое — соломенное? Ей-богу же, есть вещи, которые лучше не представлять.
И выборы были еще не единственной гениальной идеей наших высокопревосходительств. Они выносили на заседания кабинета министров предложения сделать все суды открытыми и упразднить цензуру, и, кабы не вмешательство Самого, с них бы сталось эти предложения принять. Как же не благодарить террористов, если и министры наши вслед за покойным Величеством дружно посходили с ума? Нижайший вам поклон, господа бомбисты (и дамы, тут же вспомнилось Ивану Ильичу — и молотилка вновь напомнила о себе), горите в аду, и пожарче.
Заливаясь слезами на погребальной службе по государю, Иван Ильич, чтобы проще было делать постную рожу, вспоминал про себя похороны Фёдора Михайловича. Вот это была истинная потеря, и все, кто нашел в себе силы в ледяной темноте пройти весь путь до Невской лавры, уж наверно, были ведомы не государственным долгом. А людей было — много тысяч! Вытянутое лицо Самого от скорби казалось еще длиннее; и хоть Иван Ильич и не испытывал чувства настоящей тяжелой утраты, частичка искреннего горя Самого передавалась и ему, и если он был печален, то без всякого притворства.
Иногда он будто ловил на себе пристальный взгляд безутешной вдовы, но, может быть, ему казалось — как только Иван Ильич поднимал голову, выяснялось, что рядом с Анной Григорьевной Полонский, или Майков, или Григорович, невесть почему распоряжавшийся тут, и на него она вовсе не смотрит. С Самим и его супругой вдова держалась почтительно и тепло.
В общем, то были настоящие народные похороны, а провожая в последний путь наше покойное Величество, Иван Ильич про себя ликовал — как же вовремя закончилось бездарное и безвольное его правление! Слава богу, для нового Величества Сам — не скучный ушастый крючкотвор, а друг, советчик и доверенное лицо. Выборов не будет.
Иван Ильич до того даже расхрабрился, что попросил у Самого дозволения, чтоб Борода для привлечения сумасшедших написал царю безумное письмо: пощадите, дескать, заговорщиков, не казните, ибо противно это заповеди «Не убий», и получил бы ответ, блистательный и твердый. Тут бы и противники казни нелюдей прибежали все к Бороде, и разумные люди убедились, какой наше новое Величество орел, и обрадовались, особенно на контрасте с предыдущим. Двух, так сказать, зайцев. Но Сам лишь поморщился:
— Не забывайтесь, Головин. Не стоит нам, скромным слугам государевым, вовлекать Его Величество в обман. И уж тем более не стоит расстраивать его чтением крамольных писем, каких ни один человек в здравом уме не посмел бы написать государю.
Значит, боится, что наше новое Величество все-таки помилует бомбистов, догадался Иван Ильич.
— Я и помыслить не мог о таком, — выкрутился он. — Пусть Борода напишет свое письмо, но до адресата оно, конечно, не дойдет. Лишь бы слух пошел, что Толстой выступал против смертной казни. Передаст через Страхова в канцелярию, а там…
— Ненадежно, — перебил Сам скрипучим голосом. — В канцелярии сидят такие же олухи, как везде. Дадут письму ход по головотяпству, и что тогда?
Иван Ильич склонился виновато.
— Ладно, — внезапно смилостивился Сам. — Пусть Страхов передаст письмо лично мне. Надо бы, действительно, чтоб защитники убийц высунули свои змеиные головы на свет и показались явно. Тут письмо о помиловании будет нам на пользу. Но учтите, Головин, если что-то пойдет не так…
Ну а как же, вздохнул про себя Иван Ильич. Голову с плеч. А когда было иначе.
Письмо нашему новому Величеству он сочинил за ночь и лично отвез текст в Ясную. Дел-то там было на час, только переписать, но Борода неожиданно разволновался: