— Я царям до сих пор писем не писал. Вы свой текст оставьте, а я уж сам над ним поработаю.
— Что значит «поработаю»? — вскинул бровь Иван Ильич. — Тут за вас уже поработали. Вам, милейший, осталось поставить под ним графскую подпись, и вы вольны дальше сочинять, что вам угодно.
— Ну нет, — заартачился Борода. — Стиль мой писательский хорошо известен и должен быть соблюден, это раз. И подпись под ним будет, как вы верно заметили, моя, это два. И письмо ваше какое-то неуважительное, это три. И милосердие вам, вы уж не серчайте, несвойственно, а это сразу чувствуется. Вот я сам напишу, а вы уж у Страхова прочтете и, ежели что не так, поправите.
Скажите пожалуйста! И ведь неделю еще протянул, все правил что-то, добавлял писательского стиля! Но Иван Ильич был если не милосерден, так, во всяком случае, справедлив: и, прочитав взятое у Страхова письмо, был вынужден признать — у Бороды вышло лучше, чем у него.
Его письмо заканчивалось так: «Путь христианского царствования, на который предстоит вступить вам, уничтожит зло, которое точит Россию». Письмо Бороды имело другую концовку: «Как воск от лица огня, растает всякая революционная борьба перед Царем человеческим, исполняющим закон Христа».
Красиво. Величественно. Нет, он не ошибся в Бороде.
А бомбисты, разумеется, отправились на виселицу. Все пятеро. Ах, как жаль, что не шестеро!
Шестая была жидовочка. Очень красивая, совсем не похожая на постную широколобую Перовскую, с невероятными глазищами под густыми ресницами, с волосами такими блестящими, что под светом ламп голова ее казалась не черной, а золотистой, с мягкими капризными губами, с тонкой талией. Все мужчины в зале нет-нет да и смотрели искоса в ее сторону, даже Сам! Но Сам ее не помнил, а Иван Ильич признал сразу, потому что несколько лет назад, на «Процессе пятидесяти», ее вели в зал под конвоем, а он как раз пробирался к своему месту и споткнулся о ее презрительный взгляд. Молотилка тогда, правда, промолчала (что ж ей теперь-то не уняться, но нет). Зато он почувствовал, что краснеет, и корил себя за это, пока не заметил, что красота жидовочки на всех мужчин действует одинаково. После процесса совсем размякший Полонский сочинил нехороший стишок, «Узницу», и в писательских кругах живо обсуждали, кто же из социалисток произвел на Якова Петровича такое сильное впечатление. Та ли, что с чахоткой? Та ли, что из Киева? Полонский хранил тайну, но Ивану Ильичу его признание и не требовалось. Другой такой девушки не было на свете.
Ее не казнили. Она заявила, что ждет ребенка, а беременных в России доселе не вешали. Подумаешь, захлебнулся про себя Иван Ильич, в России вообще женщин не вешали, что ж теперь, и Перовскую помиловать?! Нет, оказалось, что будущее жидовское дитя в смерти государя неповинно, а значит, пока бомбистка беременна, вешать нельзя. Может, родит и тогда повесят, с надеждой подумал Иван Ильич, чувствуя, как сильнее стучит чертова молотилка, а ведь только что стала затихать. Это было бы хорошо.
Увы, жидовочку так и не повесили. Не прошло и года, как она благополучно померла от какого-то послеродового осложнения. Но тогда, в апреле восемьдесят первого, Иван Ильич еще этого не знал и совсем уже погрузился в мечтания о будущей казни, как мимо него стремительно пролетел Сам — довольный, помолодевший, едва ли не светящийся, — и Иван Ильич, невзирая на молотилку, был вынужден снова догонять его чуть ли не бегом.
— Едем на Литейный! — скомандовал Сам. — Нас ждут дела, Головин. Манифест одобрен, — добавил он быстрым полушепотом. — И проект наш одобрен, только…
— Что? — не утерпел Иван Ильич.
— После, — еле слышно бросил Сам.
От Аничкова до Литейного ехать было всего ничего, и, пока они тряслись в карете, Сам так ничего важного и не сказал, радовался по совершенно дурацкому поводу.
— Неисповедимы пути Господни. — Голос его звучал почти весело. — Представьте себе, Головин, лишь только Его Величество услышал, какого человека мы с вами искали в кандидаты, так сейчас и сказал: а ведь я знаю как раз такого! Из прекрасной дворянской семьи, конногвардейский офицер, всего два года назад вышел в отставку, и церковными вопросами весьма интересуется, и пишет складно, и притом беззаветно предан монархии. Нынче рекомендуют его мне во флигель-адъютанты. А? Каково?
— Но как же… — растерялся Иван Ильич. — Ведь Борода уже три года работает, и его успехи…
— Занервничали, Головин? — Сам, казалось, едва удержался, чтобы не похлопать Ивана Ильича по плечу. — Не переживайте, он не подходит по возрасту — ему не исполнилось еще и тридцати. Но, думается мне, не быть ему флигель-адъютантом. Его в агенты надо, пока запал не растерял… Что вы кислый такой?