— Тургенев в Петербурге, — выкрутился Иван Ильич, не желавший признаваться Самому в истинных своих чувствах к неведомому выскочке. — И опять вокруг него шумиха и круглосуточные чествования. Он же от оваций растекается весь как лужица.
Своего он добился: Сам стал сиять чуточку меньше.
— М-да, — огорчился он. — Это скверно. И Фёдора Михайловича нет уже с нами, вот несчастье! Попросил бы его передать этому бесноватому, чтоб ехал скорей в свою деревню и оставил нас, грешных, в покое… напишу Полонскому, — решил он. — Тургенев нам тут совсем некстати.
Так-то Полонский и побежал тебе выслуживаться, язвительно подумал Иван Ильич. Все они одного поля ягоды: и он, и Григорович, и злополучный Тургенев. Но промолчал, и Сам, погрузившись в государственные размышления, скрючился и замер и снова стал похож на нетопыря. В таком же застывшем состоянии он выбрался из кареты, зашел в дом, поздоровался с Екатериной Александровной и пролетел в свой кабинет — невидимые кожистые крылья просвистели за его спиной, вызвав сквозняк в комнатах.
— Ну вот что, — сообщил он с привычной сухостью, глядя куда-то вниз. — Благодарение Господу, Его Величество осознаёт всю важность проекта «Борода» и по милости своей принял в нем живое участие. Советы его мудры и дальновидны, и это внушает мне радость и надежду, что в царствование его Россия обретет то величие, какого заслуживает.
Буммм, внезапно шарахнула изнутри чертова молотилка, и Иван Ильич не согнулся пополам и не скривился в ответ на эти прочувствованные слова лишь благодаря немыслимой силе воли. (Отчего она не помогает, когда дело доходит до шоколада или до булок с сахаром? Оттого, что это дела мелкие, не государственные, а Иван Ильич — человек большого масштаба. Однако как же ребра болят!)
— Его Величество, — продолжал Сам рассказывать чернильнице на своем столе, — справедливо полагает, что в деле борьбы с революционерами наш главный фронт — это города. В городах социалисты знакомятся, сбиваются в кучки, организуют демонстрации. По фабрикам ходят. А графская усадьба — в деревне, — укорил он чернильницу. — И не каждый имеет возможности и средства до нее добраться. Посему Борода должен хотя бы несколько месяцев в году жить в городе. А уж задача Третьего отделения — переписывать и брать под надзор его посетителей.
— Он должен жить в Петербурге? — уточнил Иван Ильич, также обращаясь к чернильнице.
— Боже упаси. — Сам дернул плечом и перекрестился. — Так близко к Его Величеству?! Вы что же, Головин, воображаете, что я пытаюсь выдворить отсюда Тургенева, приехавшего на несколько дней, и при этом поселить здесь Толстого на несколько месяцев в году? Нет, конечно. Только Москва.
Хрен редьки не слаще, вздохнул Иван Ильич. Чем дальше, тем более Борода проникался сознанием собственного величия и принимался прямо-таки артачиться. Иногда Ивану Ильичу даже казалось, что мелкопоместный господин Крыльцов уже и не помнит, что не родился ни графом, ни писателем.
Так и вышло, как в воду глядел. Услышав царственное распоряжение (о том, что оно исходит от самого нового Величества, Иван Ильич, разумеется, умолчал), Борода ощетинился, сверкнул маленькими острыми глазками и заявил:
— Никуда я не поеду.
— Поедете, — скучно сказал Иван Ильич.
— Нет, — азартно возразил Борода. — Москва ваша — громада неискоренимого зла, адская клоака, которая…
— В Петербург хотите? — хмыкнул Иван Ильич, прекрасно осведомленный, что существует лишь одно место, которое Борода ненавидит больше Москвы.
— Нет, благодарю, — буркнул Борода. — Но вы же знаете, мне негде жить в Москве!
— Не страшно, подыщем вам что-нибудь. Со временем обживетесь.
— Но, правда же, Иван Ильич, как вы не понимаете! Невозможно жить в Москве душевно развитому человеку!
— А вот графиня полагает иначе. Вашим детям нужно учиться, а в деревне это невозможно. Татьяну Львовну пора вывозить…
— Татьяна Львовна, — фыркнул Борода, — легкомысленна и тщеславна. У нее и так в мыслях одни офицеры да танцы. Хорошо бы если замуж выйдет, то не за светского человека. Всякому же ясно: если кто мазурку хорошо отплясывает, значит, ни на что не годится. И вы мне предлагаете в Москву ее везти!
— Не я, а ее мать. А я вам предлагаю не забывать, что мы с вами не в бирюльки играем. На кону дело государственной важности. И коли вам говорят: будете жить в Москве — значит, будете жить в Москве! Или вы не офицер? России не присягали?
На этот раз Борода промолчал, хотя лицо у него стало необычайно выразительное.