— Есть и рабочие, — коротко бросил Плеханов. Сейчас он напоминал сжатую пружину, весь решительность и готовность к действию. — Сейчас сам увидишь. Я скажу речь.
— Какую речь? — изумился Натансон. — Жорж, неужто ты решишься? Вот так, посреди площади, здесь же…
— Ничего, — успокаивающе улыбнулся Плеханов. — Уж как-нибудь. Ты покуда оставайся здесь. И следи за улицами, следи внимательно. Как шпики или полиция — сигнализируй сразу.
Натансон наблюдал, как он ввинтился куда-то в самую гущу толпы и рабочие (да, вне всяких сомнений, рабочие!) собрались вокруг него. «Ребята, не подпускай полиции!» — раздался чей-то крик, и фабричные сомкнулись плотным кольцом.
— Друзья! — крикнул Плеханов. Натансон мысленно съежился. — Мы только что отслужили молебен за здравие Николая Гавриловича Чернышевского и других мучеников за народное дело…
В этот момент раздались первые полицейские свистки.
Толпа зашумела. Теперь уже отсюда, со ступенек, было не очень хорошо слышно, но Натансону, ожидавшему самого худшего, казалось, что голос Жоржа пропечатывается сквозь топот и свист, разносится по замороженным улицам на долгие версты, до самых окраин. «Не свободен тот народ, — говорил голос, — которому за дорогую цену дали пески и болота, не годные помещику; не свободен тот народ, который за эти болота отдает и царю, и барину больше, чем сам зарабатывает…» Не свободен…
— Да здравствует социальная революция! — крикнул Жорж.
— Да здравствует социальная революция! — подхватили собравшиеся.
Неугомонного Яшку Потапова подняли на руки вместе со знаменем, которое он держал как можно выше на вытянутых руках. Что же он делает, в отчаянии подумал Натансон. Ему шестнадцать. Все полицейские, что есть сейчас на площади, пытаются как можно лучше запомнить его лицо, чтобы не дать ему уйти.
На мгновение он разглядел среди рабочих лицо Коли Славянова, земляка и товарища Жоржа по Горному институту; затем все смешалось. Под непрекращающийся полицейский свист к площади уже бежали городовые и околоточные. Кто-то сдернул с Жоржа шапку, набросил сверху какую-то фуражку, и тот затерялся в толпе. Все вместе демонстранты двинулись к Невскому, но отставших уже забирала полиция. «Наших берут!» — отчаянно крикнул кто-то; «Вперед, за мной!» — подхватил тонкий девичий голос, и толпа развернулась и двинулась за собор, к Казанской улице. Навстречу ей уже двигалось подкрепление городовых в сопровождении дворников. Драки было никак не миновать. Да и какой драки? К тому моменту, как нападавших поддержали грузчики, мясники и приказчики из окрестных лавок, от демонстрации уже ничего не осталось. Началось избиение.
Яшку Потапова схватили на Невском двое, опознав по нагольному полушубку; по счастью, на идущих вместе с ним сестер Фигнер никто не обратил внимания, и они спокойно уехали на извозчике. Могло бы обойтись и с самим Потаповым, но у него нашли знамя, после чего отпираться было бессмысленно: за такое ему, совсем мальчишке, светили каторжные работы. На Морской арестовали студента Боголюбова, приняв его за участника потасовки, хотя его и вовсе не было у Казанской. Всего арестовали более тридцати человек, среди них одиннадцать женщин, младшей из которых не исполнилось и семнадцати, это она кричала: «Вперед, за мной!» — вот и привлекла к себе излишнее внимание, как до этого Яшка. Взяли в неразберихе, изрядно помяв, даже нескольких шпиков, визжавших и пытавшихся отпираться.
Все кончено, думал Марк Натансон.
Но в Третьем отделении на этот счет думали совсем другое: вот и началось.
Лев Николаевич эти дни ходил сам не свой. Всего недели три назад после долгого перерыва он смог вновь сесть за «Анну Каренину», но каждое написанное им слово раздражало его, не устраивало, каждая строчка казалась чужой. Что его мучило, он и сам не мог понять; но все время ждал беды и, вопреки привычке, от корки до корки прочитывал газеты.
«Теперь у нас очень, очень опасное время», — писал он в дневнике.
С недавних пор он стал скрывать дневник от жены; та столь явно радовалась тому, что он вновь писал «Каренину», и так печалилась и раздражалась всему, что к роману не относилось — даже о «Декабристах», кажется, не могла уж слышать, — что от греха подальше он держал дневник почти все время при себе и следил, чтоб не читала. Не писать же не мог: мысли, идеи, чувства требовали выхода, а поделиться этими мыслями ему было решительно не с кем.