— А вы их никогда не пробовали? — посочувствовал чудаку Лев Николаевич. — Но по именам знаете. Вы, наверное, ученый?
— Увы, уже не совсем, — грустно улыбнулся его сосед. — Позвольте представиться: Альфред Жиар, депутат от первого округа Валансьена.
— Депутат? — переспросил Лев Николаевич, разрезая эхинуса надвое. — И какую же партию вы представляете?
— Радикальное крыло республиканцев.
— То есть вы… — запнулся Лев Николаевич, — социалист?
— Верно, — согласился Жиар с некоторым ехидством. — Вас смущает такое соседство?
— Нет, что вы! Просто странно встретить социалиста здесь.
— Не странно. Социализм дает ответы на все ключевые вопросы общественного устройства: неудивительно, что он повсюду. Простите, а вы?.. Ваша соседка упоминала, что вы писатель, но я не вполне понял, о чем вы пишете.
— Эмиль Золя, — представился Лев Николаевич, прикидывая, как бы объяснить, о чем именно он пишет. Но объяснять не пришлось.
— Тот самый Эмиль Золя?! — поразился Жиар. — Автор «Западни»?!
— Боюсь, что да.
— Бо-же-мой! — с энтузиазмом воскликнул Жиар, хватая его руку и энергично ее пожимая. — Господин Золя, мало с кем из писателей Франции я желал бы быть знакомым так, как с вами! Сейчас мало кто пишет о рабочих… но, насколько я понимаю… — Он покосился на госпожу Лемэтр. — Прочие ваши романы посвящены… м-м… другой тематике? О чем же вы пишете теперь?
— Да так, одну вещицу, — признался Лев Николаевич. — Историю семьи, живущей у моря. Я ведь потому и согласился ехать на море, что мне нужно было увидеть его своими глазами… Эта семья берет на воспитание девочку, дочь умерших родственников, обеспеченную наследницу. По мере того как сама семья беднеет, они начинают брать деньги у девочки и разоряют ее, саму же ее в этом и обвиняя, — но она так любит их, что совершенно тому не препятствует. Сами видите, это роман о семье, а не об обществе.
«Радость жизни» Лев Николаевич посвятил про себя покойному Тургеневу. Одну сцену, подсмотренную у него за завтраком, Лев Николаевич включил в роман целиком: его герой Шанто, намертво застрявший меж Сциллой (застарелой подагрой) и Харибдой (гастрономическими пристрастиями), с тоской взирает на поданную еду — вареное мясо кажется ему надругательством над продуктом. Сердобольная служанка, видя его мучения, достает баночку гусиного паштета, но разрешает ему съесть только одну тартинку: он хватает баночку, подобно морфинисту, и кладет себе на тарелку большой кусок, зная, что потом будет выть от боли. Да и отеческая привязанность Шанто к юной племяннице, которую Лев Николаевич, совершенно уже не стесняясь, прямо назвал Полиной, была тоже тургеневской. Никто никогда не распознает Ивана Сергеевича в старом Шанто, и все-таки Льву Николаевичу было приятно напомнить о нем миру.
— Не об обществе, — повторил Жиар без всякого, однако, осуждения в голосе. — Я тоже, знаете, в первую очередь специалист по морским беспозвоночным. Но я родился и вырос в Валансьене. Можно прожить там жизнь, игнорируя существование морских беспозвоночных, но игнорируя существование шахтеров — сомневаюсь: пришлось бы жить с завязанными глазами и заткнутыми ушами. Вы бывали в северных городах, господин Золя?
Лев Николаевич покачал головой.
— Приезжайте в Лилль, — с энтузиазмом предложил Жиар. — Я покажу вам, как они живут. Край кишит угольными компаниями, в шахтерских поселках народились новые поколения работников, а спрос… в спросе мы, похоже, достигли предела. Компании не могу продать столько угля, сколько добывают, господин Золя, и вынуждены снижать цены; не могут они и остановить добычу, потому что остановленная шахта непрерывно разрушается: внутри сплошное дерево, кругом подпочвенные воды. А оплата шахтерам — сдельная, за каждую вагонетку. Отчего они бастуют? Оттого, что компании ограничивают их возможности зарабатывать.
— Но если не нужно столько угля, то, может быть, можно их занять на каких-то других работах?
— Да нет там никаких «других работ»! Только шахты. Нет, нужна единая система планирования и распределения в экономике страны, иначе этой проблемы не решить. А для этого к ней нужно привлечь внимание общества. Мне вас судьба посылает, господин Золя! Напишите роман о шахтерах!
— Но я не… — Лев Николаевич был раздражен депутатской настойчивостью. Проблема-то серьезная, но и он не просто перо на ножках, и если он не захочет писать о рабочих, то и не станет. Странно даже, что террорист Кравчинский и его друзья-цареубийцы безоговорочно признавали за писателем свободу воли, в то время как французские социалисты, не чурающиеся ужинов в «Гранд-отеле», видели в нем инструмент общественного влияния, и только — в этом они, пожалуй, были близки к кукловоду Победоносцеву, полагающему, что писатель нужен лишь затем, чтобы направить сомневающихся в церковь. На эту благую цель работали и покойный Достоевский — по зову собственной души, — и живой самозванец из Ясной — этот уже за твердую копеечку. Оттого-то и муть такую пишет, припечатал мысленно Лев Николаевич, имевший удовольствие время от времени читать труды своего преемника: тягучие, морализаторские, постно-вегетарианские, то-то Соня там, наверно, с ним мается. Ни одного романа так и не сочинил за пять лет, бездарность этакая, все «Исповедь», где добрая половина списана с его же украденных дневников, «Исследование догматического богословия» и тому подобное.