— Что ж… — Александрин остановилась у самого его стола, задев широким бедром пепельницу. — Если тебе так не терпится, напиши ему и поезжай. Но имей в виду: я остаюсь в Медане. А в феврале мы с тобой едем в Париж.
— Ну что ты, — великодушно сказал Лев Николаевич, понимая, что ему предлагают сделку. — Конечно, мы поедем в Париж.
Он написал Жиару, но, видимо, письмо затерялось в обширной депутатской корреспонденции. Прошло три недели, а ответа так и не было. Александрин с трудом скрывала радость. Однако именно в Париже, на набережной Сены, под пронизывающим ветром и мокрым снегом, в торопливо проходящем мимо, втянувшем голову в плечи бородатом господине Лев Николаевич с удивлением узнал депутата Жиара. Он окликнул его, и тот стремительно поднял голову:
— А, господин Золя! Что же вы мне не пишете? Я на днях вспоминал о вас.
— Да я, по правде сказать, писал, — смущенно сказал Лев Николаевич. — Хотел нанести визит в Лилль, но не получил ответа, и вот… Давно вы здесь?
— Да уж вторую неделю.
— Может быть, навестите меня в субботу? У меня будет что-то вроде ужина для близких друзей.
— Не могу, — с сожалением вздохнул Жиар. — В Денене забастовка, я еду туда. Хотите меня сопровождать? — тут же предложил он.
— Я?! — изумился Лев Николаевич. — Но, господин Жиар, если это будет официальный визит, мне, пожалуй, припишут антиправительственные взгляды, а я еще ничего не видел и не могу заранее принять решение по поводу ваших бунтовщиков.
— А если это будет неофициально? Если я представлю вас, скажем, моим секретарем? Сможете все записывать без боязни, что вас разоблачат.
— А это возможно? — оживился Лев Николаевич.
— Конечно! Только ужин ваш, увы, придется отменить.
Лев Николаевич вздохнул, предвкушая реакцию Александрин. Реакция превзошла его ожидания.
— Забастовка! — кричала она. — Пришлют солдат, и тебя могут застрелить.
— Но за что? Я не буду сражаться с солдатами!
— Тогда тебя забросают камнями эти дикие люди!
— По-моему, — сказал Лев Николаевич, растерянно глядя на распахнутый чемодан и испытывая всегдашний свой ужас перед дорожными сборами, — ты знаешь о забастовках намного более меня. Отчего дикие? Какими камнями?
— Обычными! Булыжниками!
— Александрин!
Она полыхнула глазами, но через мгновение словно остановила сама себя. Ведь она так редко с ним спорила; ведь она никогда не требовала, как Соня, как настоящая жена.
— Надеюсь, твой Жиар сумеет о тебе позаботиться.
На следующий же день Лев Николаевич сел на поезд до Валансьена.
— Я непременно должен познакомить вас со своим братом Жюлем, — оживленно говорил Жиар, под стук колес разворачивая перед собой свежую газету. — Он знает о местной жизни куда больше меня. Сам я, как видите, бываю там только наездами.
— Скажите… — Лев Николаевич осторожно заглянул за край газеты. — А с какого возраста работают в шахтах?
— Закон 1874 года запрещает использовать в шахтах труд детей моложе 12 лет, — не отрываясь от газеты, ответил Жиар. — Начинают, как правило, помощниками забойщика или откатчиками, потом, с возрастом, переходят в забойщики. Женщинам теперь работать в шахтах запрещено, но еще недавно откатчицами в основном были девушки.
— Они… работали вместе с мужчинами? — переспросил Лев Николаевич, поправляя пенсне. — Как же это сказывалось на нравственности?
— Да вот именно так, как вы себе вообразили! — вздохнул Жиар. — К шестнадцати годам почти у всех внебрачные дети, часто не по одному…
— Но отчего же именно внебрачные?
— Заработок! Если сын женится или дочь выйдет замуж рано, то деньги перейдут в новую семью. Оттого их родители противятся браку до последнего. А младенцы все одно редко выживают… Я представляю интересы этих людей, господин Золя, но так и не понял, чего они хотят кроме денег. Вот вы писали в свое время об открытии школ — знайте же: большинство населения шахтерских поселков грамотно. А значит, нам нужен другой рецепт счастья. Если он вообще существует.
Жюль Жиар, невысокий мужчина лет тридцати, Льву Николаевичу сразу понравился, в основном немногословностью.
— Что рабочие? — сразу же спросил Жиар-старший.
— Создали делегацию. Намерены вступить в переговоры с правлением компании.
— Молодцы. Едем же!
Казалось, все вокруг вымерло от холода. Земля подернулась изморозью и хрустела под ногами, воздух был морозный, абсолютно прозрачный, и кругом — безмолвие, ни души, ни звука. Кашель простуженного Жиара звучал здесь точно грохот из пушки.