А потом пред ними открылась равнина, и Лев Николаевич жадно рассматривал ровные, покрытые красной черепицей крыши, расположенные параллельными рядами, и шахту, и заводские здания с башней и высокой красноватой трубой. Дальше, за полями, угадывались другие поселки и другие шахты. Меж ними вились лентами черные мощеные дороги Севера.
На всех улицах поселка пахло жареным луком — Лев Николаевич сначала морщился, а потом привык. Он вытащил блокнот и записывал на ходу — «крошечные садики, дома, прилепившиеся друг к другу, бочки для сбора питьевой воды»… Жюль смотрел на него удивленно, но молчал.
У дверей номера десять Жиар постучал. Им открыла усталая полная женщина неопределенного возраста и закричала в глубину дома:
— Эмиль! Эмиль, это к тебе!
На руках у нее был младенец.
Здесь было на удивление чисто и светло. Пол был вымыт и посыпан белым песком, стены выкрашены зеленой краской, подмечал Лев Николаевич, на стены наклеены яркие лубочные картинки. Кроме стола, четырех стульев и лакированного буфета, мебели в комнате не было. В углу возились двое детей лет пяти или шести. У стола дремал старый уродливый горбун с темной кожей и длинным крючковатым носом. Он хитро посмотрел на Льва Николаевича и неожиданно плюнул черным в стоящую перед ним плошку.
— Совсем из ума выжил, — сердито сказала женщина и отобрала у него плошку.
— Это кровь? — спросил Лев Николаевич, не в силах отвести от плошки взгляда.
— Это уголь, — ответил мужской голос из-за его спины. — У нас у всех внутри уголь.
— Басли, — с гордостью и несколько невпопад сообщил Жиар, — был недавно избран генеральным секретарем Федерации шахтеров Севера.
Собрание забастовщиков провели в ближайшем кабаке, очистив его от посетителей. Как и обещал Жиар, речь шла исключительно о деньгах: снижают плату за вагонетку, обманывают на торгах, нищенские пенсии, провал кассы взаимопомощи — никто в нее не платит… про интернационал слушали внимательно, но нельзя ли разрешить женщинам вернуться в шахты, это же деньги, — Жиар замахал руками и пустился в объяснения, как работа в шахте вредит женскому здоровью, собрание в ответ расхохоталось: что ж эти нездоровые что ни год, то в сарай рожать, господин депутат! А если в семье одни девки уродились, так прикажете с голоду подыхать? Лев Николаевич исписал полблокнота, когда Жиар объявил, что собрание окончено и ему пора возвращаться в Париж.
— Так скоро? — расстроился Лев Николаевич.
— Здесь уже все ясно. — Жиар сорвал голос и теперь шипел; выходило довольно зловеще. — Я должен защищать их интересы там. А вы еще хотели что-то осмотреть?
— Я… — Лев Николаевич собрался с духом и выпалил: — Я хотел бы спуститься в шахту.
Он боялся, что Жиар будет возражать, упоминая его возраст или комплекцию (последнее было бы особенно унизительным), но тот, казалось, даже ничуть не удивился.
— Ну конечно. Я представлю вас господину Форкаду, директору Анзенской угольной компании, и он даст вам провожатого.
Господин Форкад принял их любезно. Это был седой медлительный господин в черном сюртуке, по-военному застегнутом на все пуговицы. Услышав просьбу Жиара о помощи известнейшему писателю господину Золя, он на минуту задумался, склонив голову набок:
— Да, как же, Эмиль Золя… «Дамское счастье» — это ведь ваш роман?
Хорошо хоть не «Нана», вздохнул Лев Николаевич про себя.
— Моя жена очень любит эту вещь, — с непроницаемым выражением лица сообщил Форкад. — Возможно, вы не откажетесь поужинать у нас? Она будет очень рада.
Жиар пихнул Льва Николаевича локтем под ребра в том смысле, что надо соглашаться.
— С большим удовольствием, — покорно ответил Лев Николаевич.
— Да, — повторил Форкад задумчиво, — «Дамское счастье»… Но, господин Золя, простите мою прямоту, вы человек непривычный. Вам может это показаться несколько… пугающим.
— Вряд ли меня может испугать добыча угля, — вздернул подбородок Лев Николаевич.
Некоторое время Форкад молча изучал его.
— Что ж, — сказал он наконец, — если вам будет угодно. — И, едва за посетителями закрылась дверь, вполголоса приказал: — Только сухие шахты.
Ранним утром следующего дня Лев Николаевич в сопровождении Луи Мерсье, приставленного к нему Форкадом, с опаской оглядывал железные перила, ручки каких-то неведомых аппаратов и толстые доски, между которыми скользили две клети подъемной машины. Больше ничего видно не было. Снизу доносился лишь грохот вагонеток.