Теперь он был одет в шахтерскую куртку и унизительный, с его точки зрения, чепец, необходимый, чтобы защитить волосы от угольной пыли. В ламповом отделении ему выдали лампочку с предохранительной металлической сеткой. Он не выспался и продрог до костей от пронизывающего холода и никак не мог привыкнуть ни к темноте, ни к шуму.
— Видите таблицу, господин Золя? Это ярусы шахты, а гирьками отмечаются клети подъемной машины. Кроме таблицы машинист ориентируется на указания приемщика и удары молота. Один удар — остановка, два удара — спуск, три удара — подъем, четыре удара — спускают лошадь, это довольно опасно, лошадь может впасть в буйство. Когда мы с вами войдем в клеть, дадут пять сигналов. Это значит, что внутри начальство.
Лев Николаевич тихонько хмыкнул. В темноте, в тесноте, среди этого ужасного грохота, внутри ненадежной клети, висящей над бездной, он более не чувствовал себя властным над происходящим с ним и даже жалел слегка, что сам попросился в шахту.
— А здесь глубоко? — спросил он, входя в клеть.
— Четыреста семьдесят шесть метров. Не волнуйтесь, видите над клетью парашют? Если даже канат лопнет, железные зубья вопьются вот в эти деревянные брусья. Спуск в подъемнике вполне безопасен.
Клеть неожиданно тряхнуло, и Лев Николаевич ухватился за решетку. И куда же ты полез, старый дурень, думал он про себя. Пространство вокруг стало расплываться и уходить из-под ног, и у него закружилась голова. В полной темноте клеть мотало туда и сюда, и в довершение всего откуда-то сверху полилась вода.
— Дождь… — растерялся Лев Николаевич.
— Крыша, кажется, прохудилась, — озабоченно пробормотал Мерсье. — Надо передать им, чтобы починили. Вот и наш ярус. — Дверь клети лязгнула, и они вышли в галерею.
— Сколько же мы спускались? — Тошнота все не отпускала, и Лев Николаевич слегка пошатывался.
— С минуту. Удивительно, как быстро движется клеть, не правда ли?
С минуту, повторил он про себя. Ему казалось, что они провисели в пустоте не менее получаса. Все вокруг расплывалось в каком-то отвратительном тумане. Впереди он увидел неясные очертания лошади и красноватый тусклый отблеск чьей-то лампочки.
— А от чего дрожит земля? — спросил он слабым голосом.
— Опять установили черт знает как… — Мерсье озабоченно потрогал деревянное крепление. — Надо позвать штейгера. Не переживайте, это не обвал. Честно говоря, утечка рудничного газа опаснее в десять раз. Первый признак утечки — предметы вокруг начинают исчезать. Он непрозрачный. Но сейчас, как видите, все в порядке.
Да уж, в порядке, скептически подумал Лев Николаевич.
— В старых галереях рудничный газ улетучивается, — оптимистично заявил Мерсье. — Там пахнет только деревом, и, знаете, там даже красиво: на бревнах нарастает белесый мох, похожий на кружево, над ним летают бабочки…
— Бабочки? В шахте? — переспросил Лев Николаевич, думая о том, не влияет ли, часом, рудничный газ на умственные способности.
— Ну да, только они под землей теряют цвет. Здесь все бабочки — белые.
Они дошли до перекрестка и свернули в новую галерею, потом в еще одну, ниже и у же предыдущей. Мерсье объяснял, что каждая галерея имеет название и ориентироваться в них через какое-то время становится очень легко. Качество породы меняется каждые двадцать метров, заблудиться невозможно. Здесь уже нельзя было продвигаться в полный рост, и Льву Николаевичу пришлось нагнуться, а затем и стать на четвереньки. Он, немолодой тучный человек, полз по бесконечному подземному коридору, воскрешая в памяти детские страхи о похоронах заживо под землей. Становилось труднее дышать: воздух становился все более спертым из-за копоти ламп, жары, дыхания и удушливой пелены рудничного газа. Он согрелся, но даже это уже не доставляло ему радости. В довершение всего он совершенно вымок.
— Вон бригада, — указал Мерсье наконец. — Видите?
Лев Николаевич посмотрел, но черные от угля тела сливались с чернотой штольни, и определить их положение он мог только по белкам глаз. Мерсье белозубо улыбнулся в темноте:
— Ну как вам шахта, господин Золя? Вы довольны посещением?
Вот сейчас стоило бы соврать, если не из тактичности, так хотя бы чтобы не навредить Жиару. Но Лев Николаевич привычно прислушался к своему сердцу, и сердце ответило: врать нельзя.
— Благодарю вас, — ответил он. — Я очень доволен. Без этого спуска я не смог бы даже вообразить, какой это ад — шахта. А ведь они работают тут по двадцать лет. Всю жизнь…
Из Валансьена Лев Николаевич уезжал 2 марта. По-прежнему стояли холода: северный край провожал его так же неприветливо, как и встретил.