— Так как, господин Золя? — спросил его Жюль Жиар уже на вокзале. — Вы напишете о нас роман?
Лев Николаевич посмотрел ему в глаза.
— Напишу, — твердо обещал он. — Назову его… я не знаю, это же бунт, что-то бурное, энергичное, а мне ничего не приходит в голову. «Горящая почва»? Так ведь только заброшенные шахты кажутся выгоревшими. В действующих, напротив, вода… А «Горящая вода» — будто снова о пьянстве… «Апрель»?
— Почему «апрель»? — удивился Жюль.
— А знаете, в апреле бывают такие дни, когда природа, словно устав ждать, взрывается в один миг — в реках бурлит вода, из почек прорываются листья, трава пробивает себе дорогу вверх, к солнцу, и все это такое голодное, настойчивое, тянущееся к жизни, в такой неистовой борьбе… Апрель — беспощадный месяц.
— Жерминаль, — неожиданно сказал Жюль. — Помните, так он назывался в революционном календаре? Месяц всходов.
— Жерминаль, — повторил Лев Николаевич, вслушиваясь в слово; он, русский, слышал в нем скорее «жир» и женский род, землю, полную, да, всходов, готовую выплеснуть их вверх. — Может быть…
Это был один из тех романов, которые пишешь по зову совести; не для Франции, но для России, в которой, он знал, эта книга будет прочитана, несмотря на цензурный запрет. Прочитают, верно, и в Ясной, ну что ж: коли социализм у вас нынче возможен только в Царствии Небесном, будет вам герой-аббат, мстительно думал Лев Николаевич, представляя себе попа с длинной жидкой бородкой и, конечно, в каком-нибудь рванье… в рванье… аббат Рванье, нет, лучше Ранвье, да, вот такая французская фамилия… «возвещал царство справедливости, близкое истребление буржуазии огнем небесным» — привет тебе, Ясная Поляна, в твоем ежедневном труде! А вот и еще тебе, неведомый двойник: «Освобождение придет от сельских пастырей, все поднимутся и с помощью бедняков восстановят царство Христово. Аббату казалось, что он уже стоит во главе их в качестве предводителя-революционера от Евангелия; и его костлявое тело выпрямилось, а глаза загорелись таким пламенем, что, казалось, осветили темную комнату. Горячая проповедь совершенно увлекла его; он стал говорить так туманно, что бедные слушатели давно перестали его понимать».
Нравится, ваше сиятельство?
«Жерминаль» вышел. Франция неистовствовала. Его засыпали письмами, благодарственными, угрожающими, романтическими, презрительными. Его требовали арестовать, его призывали носить на руках. Газеты писали, что в Лионе прошло несколько стачек, где рабочие, требуя повышения оплаты, скандировали: «Жерминаль! Жерминаль!» Старший Жиар разразился длиннейшим восторженным письмом, незамедлительно отозвался и неугомонный Мопассан: «Я считаю этот роман, — писал он, — самым мощным и самым поразительным из всех ваших произведений… Никогда еще ни одна книга не была столь полна жизни и движения, не вбирала в себя такую массу народа».
В Александрин состязались два чувства: с одной стороны, она была крайне недовольна содержанием новой книги, с другой — из всех романов Золя «Жерминаль» был самым продаваемым. Денег они заработали столько, что задумали пристроить к меданскому дому еще одно крыло. Арестом ее мужу, вроде бы, не грозили. Так что…
— Теперь ты начнешь, пожалуй, писать о крестьянах? — только и спросила она.
— Что ж, — улыбнулся Лев Николаевич. Еще в России крестьянский быт и нравы всегда занимали его. — Почему бы и нет? Работа на земле — самая естественная из работ. Вот и название готово: La Terre — «Земля»…
— Запретить, — тяжело дыша от гнева, еле слышно выговорил обер-прокурор. Мерзостный роман в издании «Шарпантье» он аккуратно положил на край стола, будто от неосторожного обращения с его страниц могла выплеснуться какая-нибудь зловонная дрянь и испортить ему мебель.
— Публикацию запретить можно, — согласился Чертков. — Только роман-то, поди, не китайский, а французский язык среди образованных знает каждый второй. Все равно прочтут.
— А вы на что? — прищурился Победоносцев. — У вас в руках прекрасный инструмент общественного воздействия, так пользуйтесь им! Пусть Борода напишет статью какую-нибудь ругательную.
— Не подействует, Константин Петрович, — вздохнул Чертков. — Сила влияния Бороды на общественное мнение такова, что его поклонники прочтут новый роман от корки до корки, лишь бы только узнать, что именно их кумир подверг критике.
— Верно, — согласился обер-прокурор. — Тогда пусть молчит об этом, словно такого романа и на свете нет.