Я задержался около рисунка. Невольно улыбнулся ему, точно старому приятелю. Он и был моим давним знакомым: больше двадцати лет он провисел в деревянной рамке на стене над моим письменным столом. Потому что мне показалось: лицо изображённого на рисунке Сани Григорьева походило на моё. Словно в этот раз мой младший брат поступился своими принципами и отошёл от книжных стандартов. Герой романа на Ромкином рисунке с улыбкой посматривал на девицу, которую Ромка на своём рисунке наградил двумя косичками (характерными для Кати Татариновой) и «завитками на лбу». Я тогда намеренно отыскал в романе «Два капитана» описание главной героини — убедился, что в этой иллюстрации Ромка передал его без искажений.
Майор Иванов позвонил через минуту после того, как мой младший брат ушёл во Дворец пионеров. Будто намеренно дождался, когда я смогу говорить с ним свободно, не стесняясь присутствием Ромки. Первым трубку взял дед Женя, но тут же вручил её мне.
Олег Павлович сообщил, что передал мои «пожелания» своему руководству. Сказал, что «в Москве» к моим «пожеланиям» отнеслись «с пониманием». Пообещал, что «подробности» мне озвучит при личной встрече: завтра вечером.
Иванов снова в приказном тоне распорядился, что бы я до завтрашней встречи с ним не покидал квартиру деда. Напомнил мне об ответственности перед «страной и советским народом». Высказал надежду на «понимание проблемы» с моей стороны.
Я кивнул головой, словно майор КГБ мог увидеть мой жест.
Подумал о том, что завтра на проезжей части (около десятой школы) под колёсами автомобиля погибнет Лидочка Папина.
Снова тряхнул головой и сказал:
— Олег Павлович, не переживайте. Я взрослый и ответственный человек. Всё будет хорошо.
Глава 6
В квартире моего деда было две комнаты. Для меня нынешнего это выглядело, как «всего» две комнаты. Для многочисленных жителей Красношахтинского, которые до сих пор ютились в деревянных бараках-коммуналках, это было «аж!» две комнаты. Ромкина спальня была поменьше: десять квадратов (если меня не подвёл глазомер). Дед обитал в большой комнате — та выглядела раза в полтора больше Ромкиной. В комнате деда Жени стояли два разномастных платяных шкафа, сервант с наборами посуды на полках, книжный шкаф, близнец кресла из Ромкиной спальни и диван-книжка (служивший моему деду кроватью). Ещё тут около стены притаилось, точно привидение, накрытое пёстрым пледом бабушкино пианино. На нём давно никто не играл — оно стояло, будто памятник.
В углу под окном — телевизор «Рубин-106Д». А вот установленную рядом с пианино радиолу «Симфония Стерео» (на четырёх чёрных раскоряченных ножках) дед использовал часто. Из громкоговорителей, прятавшихся внутри двух похожих на тумбочки колонок, то и дело звучала музыка. Дед Женя обожал музыку. Коллекционировал пластинки: виниловые («долгоиграющие»). Дедова коллекция занимала всю нижнюю полку книжного шкафа. Там были не только советские, произведённые всесоюзной фирмой грампластинок «Мелодия» — попадались и привезённые из-за рубежа. Лежали пластинки и на верхней полке в платяном шкафу. Но туда отправились лишь старые грампластинки, доживавшие свой век (слушать которые стало неприятно, но выбросить их у деда Жени не поднялась рука).
Евгений Викторович извлёк из бумажного конверта полученный от майора КГБ подарок, пока я беседовал с Ивановым по телефону. В квартире зазвучал приятный голос Майи Кристалинской, лишь только я опустил на рычаг телефонную трубку. Пластинки с песнями в исполнении Кристалинской я видел ещё вчера, когда рассматривал дедову коллекцию. Но эта пластинка была новой — звучала она почти идеально. «Опустела без тебя Земля, — пропел голос Майи Владимировны. — Как мне несколько часов прожить? Тихо падает листва в садах…» Я замер на пороге комнаты, посмотрел на застывшего около радиолы деда Женю. Дед чуть запрокинул голову, рассматривал стоявший на полке за стеклянной дверцей серванта обрамлённый в золочёную рамку портрет моей бабушки.
— Знаешь, Санёк, — произнёс Евгений Викторович. — Жаль, что мы с тобой не спасли Юру Гагарина. Хороший ведь был человек. Великий. Я видел его раз пять. Но поговорил с ним всего однажды. Жаль.