Фотосессию мы устроили в большой комнате. Мельников без особых проблем настроил технику — чтобы мы лишь поочерёдно нажимали на кнопку спуска затвора: сменяли друг друга в кадре. Меня и Надю взяли в оборот первыми (в знак уважения к моему московскому тестю). Сперва Даня усадил нас на диван — сделал кадр на фоне ковра. Затем он поставил нас около пианино (с которого решительно стащил покрывало). Надя вполне успешно изобразила влюблённую жену: то прижималась к моему плечу виском, то преданно заглядывала мне в глаза. Не сводившая с нас завистливый взгляд Шурка тихо вздыхала и улыбалась.
— … Да обними ты нормально жену, Медведь, — подначивал Мельников. — Для тестя ведь фотку делаем. Подумает ещё, что ты женился по расчету. Отстрелит тебе… лишнюю часть тела. Я бы на его месте так и сделал. Если бы ты обидел мою дочь. А ты сейчас жену обижаешь. Что это за каменная рожа у тебя? Как на Медузу Горгону смотришь. Не на меня смотри! Поверни свою харю к жене. Улыбнись. Шире. Не так. Нормальную улыбку покажи. Вот, уже лучше. За руку её возьми. Нежнее! Не будь медведем, Медведь…
Мельников потребовал, чтобы мы с Надей поцеловались — «для хорошего кадра». Шурка и Федя поддержали Данино требование. Федя даже прокричал: «Горько! Давайте уже!» Я посмотрел Наде в глаза. Заметил в них ироничный блеск и… неуверенность. Прижал жену к себе, вдохнул аромат ландышей. Отметил, как ускоренно забилось сердце — не только у меня в груди. Надино сердцебиение я тоже ощутил — её сердце колотилось чаще моего, точно от испуга. Поцеловал Надю в губы. По-настоящему. С удовольствием. Ощутил привкус помады. Почувствовал Надин отклик: неумелый, но энергичный. Надя прикрыла глаза. Её пальцы впились в моё плечо.
Справа от меня сработала вспышка, щелкнул затвор фотоаппарата.
— Снято! — сообщил Мельников.
Три секунды спустя он сказал:
— Медведь, хорош уже! Прекращай!
— Даня, не мешай им, — сказала Шурка. — Пусть целуются.
Надины губы дёрнулись, точно моя партнёрша по поцелую улыбнулась.
Я всё же прервал поцелуй, позволил Наде вдохнуть.
Посмотрел ей в глаза и сказал:
— Ни минуты на личное счастье.
— Точно, — ответила Надя.
— Ладно вам жаловаться, — сказал Мельников. — Вы как в первый раз поцеловались. Нацелуетесь ещё. Какие ваши годы. Перед тестем будете выделываться. В Москве. А сейчас у нас другое дело. Вообще-то. Сотри уже со своей довольной морды помаду, Медведь. Давайте лучше все вместе сфотографируемся. Медведь, позови Ромку. Пусть он нас щёлкнет.
Ромка нам не отказал, хоть он и не любил быть в окружении шумных компаний. Рома сфотографировал нас, сидящими на диване (сидели мы там вчетвером — Мельников улёгся на спинке дивана позади нас). Затем мой младший брат деловито отщёлкал два кадра, когда мы с Володиным держали Мельникова на руках (Даня изображал бревно). Затем Ромка сфотографировался со мной и с Надей (позволил моей жене обнять его за плечи). Затем он позировал рядом со мной и Федей, когда Даня улёгся у наших ног. От вспышек у меня разболелись глаза. Не только у меня: Надя тоже щурилась, словно с трудом фокусировала взгляд.
С Даниного лица не сходила пьяненькая улыбка.
Федя и Шура часто моргали, словно взгляд им застилала пелена.
Только Ромка вёл себя, как обычно. В большой комнате он не задержался. Мой младший брат сбежал оттуда, едва только Мельников сообщил, что мы истратили все кадры.
Даня вынул из фотоаппарата плёнку, показал её мне и сообщил:
— Всё сделаем в лучшем виде, Медведь. Не дрейфь. Московский тесть будет доволен.
— Твоему деду я новую плёнку куплю, — пообещал Володин. — Напомни мне только. В субботу.
Шурка тем временем обнаружила радиолу. Нашла на ней пластинку с песнями Марии Пахоменко. Предложила послушать музыку.
Даня её поддержал.
Но Федя покачал головой и сказал:
— Пахоменко я уже слышал. Там ничего нового: опять «Стоят девчонки». Давайте лучше Медведя послушаем. В прошлый раз, в парке, он нас удивил. Что у них в Москве сейчас поют?
Мельников взглянул на меня и продублировал Федин вопрос:
— Медведь, что у вас в Москве сейчас поют?
Я пожал плечами и ответил:
— Как и везде. Песни Высоцкого.
Мельников взглянул на Шурку — та улыбнулась и заявила:
— Мне нравится Высоцкий.
— Нам нравится Высоцкий, — сказал Даня. — Тащи гитару, Медведь.
Мельников уселся в кресло, усадил Шурку себе на колено. Семичастных смутилась, но повиновалась. Словно этот момент уже не показался ей «неприличным» — после моего и Надиного поцелуя.
Я прогулялся в комнату брата, выпросил у Ромки гитару. Ромка не пожадничал. Заявил, что тоже послушает. Он вернулся вместе со мной в комнату деда Жени, замер около пианино, направил взгляд в пол.