— Удиви нас, Медведь, — потребовал Даня.
Он прижал ладонь к Шуркиному бедру — Семичастных этого будто бы не заметила. Зато заметил Володин: он вздохнул и чуть заметно качнул головой. Я разместился на диване около Нади, заглянул ей в глаза.
Отыграл первые аккорды.
— Здесь лапы у елей дрожат навесу, — пропел я, — здесь птицы щебечут тревожно…
— … Пусть впереди большие перемены, я это никогда не полюблю.
Я накрыл рукой струны. В комнате стало тихо — не слышно ни соседских телевизоров, и даже машины на дороге за окном будто бы перестали рычать. Ромка переступил с ноги на ногу — под ним скрипнул паркет. Я поставил гитару на пол, прислонил её к дивану. Надя протянула мне чашку с водой — я сделал большой глоток, смочил пересохшее горло.
— Всё, товарищи комсомольцы… и пионеры, — сказал я. — Концерт окончен. Я не профи, в отличие от некоторых. Мой голос не выдержит долгих песнопений. И без того уже хриплю. Как Высоцкий.
— Дай-ка, — сказал Федя.
Он взял в руки гитару, проверил её настройку.
Посмотрел на меня, усмехнулся и сообщил:
— Новых песен Высоцкого я, конечно, не знаю. Но кое-что из его старых песен вам спою. Чтобы дополнить концерт, так сказать.
Федя оживил струны. Посмотрел сперва на меня, затем — на Мельникова. Усмехнулся.
— Если друг оказался вдруг, — пропел он, — и не друг, и не враг, а так…
Даня, Федя и Шурка засобирались домой, когда мой младший брат включил телевизор и уселся смотреть «Спокойной ночи, малыши!» Мы с Надей проводили их до двери. Снова заверили Володина и Мельникова, что непременно явимся в пятницу на их дебютное выступление — в ресторан «Ленинград». Парни поочерёдно пожали мне руку, попрощались с Надей.
Шурка дёрнулась, было, к моей щеке…
Но замерла, смущённо и пугливо взглянула на мою жену и пробормотала:
— До свидания.
Мельников усмехнулся, положил руку на Шуркину талию.
— Шурочка, меня поцелуй, — сказал он. — Я не возражаю.
Склонил голову и чмокнул Семичастных в губы — Шурка растерянно моргнула.
Даня победно улыбнулся и махнул рукой.
— До свидания, Медведи, — сказал он. — Скоро увидимся.
Я закрыл дверь, взглянул на Надю. Пару секунд мы глядели друг другу в глаза. Надя первая отвела взгляд — отправилась на кухню: навести там порядок. Я улыбнулся и вернулся в большую комнату к Ромке. Мой младший брат пристально смотрел на экран телевизора. Он чуть подвинулся, словно предложил мне присесть на диван рядом с ним.
Я воспользовался Ромкиным приглашением. Сел рядом с братом, погладил его по голове. Ромка улыбнулся. Смотрел он при этом на экран, где суетились кукольные персонажи. «…Когда на грядке дед сажал горошек сладкий, — говорил из динамика телевизора мужской голос, — и дремал на солнце пёс…» Я невольно зевнул, прикрыл рукой рот.
Передача закончилась — мой младший брат пожелал мне спокойной ночи и слез с дивана. Я услышал, как Ромка заглянул на кухню и обменялся традиционными фразами с Надей. Затем я прозвучал скрип дверных петель — Ромка отправился спать. Я невольно отметил, что рядом с креслом на полу осталась гитара. Ромка не забрал её, словно решил: она мне сегодня ещё понадобится.
Гитара будто бы меня поманила — я перебрался в кресло, провёл рукой по струнам. Краем уха слышал, как шумела на кухне вода, и как бубнил за стеной соседский телевизор. Взглянул на раскладушку, которая стояла у стены рядом с сумками (набитыми одеждой деда Жени). Пальцы скользнули по струнам — гитара пропела тихую, но бодрую музыку.
В комнату вошла Надя.
Она остановилась около пианино, вытерла о фартук руки, сказала:
— Не узнаю мелодию.
— Не удивительно, — ответил я.
Усмехнулся.
— Песня из будущего? — спросила Надя.
Я кивнул.
— Одна из тех, которые могут уже не появиться. К сожалению.
— Как те песни Высоцкого, которые ты сегодня пел?
Я покачал головой.
— Нет. Владимир Семёнович свои песни напишет. Даже те, которые пока слышал только я. Я в этом почти не сомневаюсь. Но многие песни теперь не появятся. Хорошие. Знать бы, какие. Я бы уже сейчас их записал. На всякий случай. Чтобы не забыть.
— А эта? — сказала Надя.
Она указала на гитару.
Добавила:
— Почему ты думаешь, что эту песню не сочинят?
— Если и сочинят, то уже в ином виде, — ответил я.
— Почему?
— Теперь не факт, что Ленинград через двадцать лет станет Санкт-Петербургом.