Я попросил у официантки счёт — отметил, что майор Иванов буквально тут же повторил моё действие. Надино шампанское допил Мельников — чтобы «не пропал ценный напиток». Я получил из рук вновь приветливой официантки папку со счётом. Расплатился без пересчётов и щедро «отвалил сверху» — улыбка нашей официантки при виде размера чаевых стала почти искренней. Подумал о том, что моих финансов хватит ещё на пару посещений ресторана — потом придётся на неопределённый срок затянуть пояс. Я встретился взглядом с майором КГБ — просигналил, что мы уходим. Олег Павлович кивнул и первым направился к выходу.
В машине, по дороге домой, мы почти не разговаривали — обменялись только ничего не значившими фразами о том, как прошёл вечер: кратко обсудили достоинства ресторана, я поделился впечатлениями от выступления моих друзей-музыкантов. Надя по пути к дому деда Жени обронила всего пару фраз — согласилась с моими утверждениями. Большую часть пути мы молчали, вдыхали пропитанный шипровым запахом воздух салона. Я посматривал в окно на освещённые окна домов и на уличные фонари; вспоминал, как ярко светились по вечерам питерские улицы в две тысячи двадцать шестом году — в то время, когда белые ночи в городе на Неве сменялись едва ли не круглосуточной темнотой.
В Красношахтинском белых ночей не было даже в начале лета — и уж тем более, здесь рано темнело первого октября. Олег Павлович высадил нас около подъезда. Скамья сейчас пустовала — за неимением зрителей, майор КГБ проигнорировал в этот раз сцену с «любезным» открыванием дверей автомобиля. Уже во дворе дома Иванов провел для нас короткий инструктаж — всё на те же темы: никакого мотоцикла, никаких «глупостей». Надя покивала ему в ответ. Я зевнул и потёр глаза. Попрощался с майором, выбрался из салона. Вскинул взгляд — заметил свет в окнах соседей: и у работников мясокомбината, и у Полушкиных. Надя снова первая вошла в подъезд, сунув руку внутрь сумочки.
В подъезде пахло табачным дымом — запашок был свежим. На площадке четвёртого этажа мы никого не встретили. Я откинул ногой от своего порога окурок — в сторону двадцать пятой квартиры.
Вошёл в прихожую деда Жени — пересёк её и заглянул в Ромкину комнату.
Ромка ещё не спал.
Я это понял, потому что он мне сообщил:
— Сплю.
— Спи, Медвежонок, — сказал я. — Спокойной ночи.
Я прикрыл дверь в Ромкину комнату и снова вышел на лестничную площадку. Надя последовала за мной. Как и уговаривался, я легонько постучал в дверь Полушкиных. Вера явно дожидалась этого стука: она сразу же приоткрыла дверь. Увидела меня — улыбнулась. Надю она тоже одарила улыбкой. Отчиталась в том, что накормила Ромку ужином. Слегка смущённо сообщила, что она и её дочь Юля тоже «вместе с Ромой попили чай». Сказала, что мой младший брат вёл себя спокойно, посмотрел «вместе с Юлей» передачу «Спокойной ночи, малыши!» и «вовремя» улёгся в кровать. Посмотрела мимо меня на дверь двадцать пятой квартиры и сообщила: «Толик и Клавка» сегодня вечером «вели себя спокойно» — в квартиру деда Жени не ломились.
Я осыпал соседку словами благодарности (мысленно пометил для себя, что слов будет недостаточно).
Вера смущённо улыбнулась, махнула рукой и ответила:
— Да ладно вам. Евгений Викторович нам с Юлей тоже часто помогает. После того, как Васи не стало.
Вера пожала плечами.
— Мы же соседи, — добавила она и снова взглянула на дверь двадцать пятой квартиры.
За стеной, у соседей, ещё кричал телевизор. Он почти не умолкал с тех пор, как мы с Надей вернулись из ресторана. Одна передача сменяла другую. Сейчас из соседского телевизора звучала музыка. Я слышал её отчётливо. Словно мы с Надей вновь вернулись в ресторан «Ленинград», где музыканты ансамбля «Метеоры» (Даня и Федя в их числе) отрабатывали полученные от подвыпивших гостей деньги. Временами я различал слова ведущих и вспоминал названия песен, исполняемых на концерте, который этим вечером с таким упоением слушали работники мясокомбината из двадцать пятой квартиры.
Ромке соседский телевизор точно не мешал: я заглянул в комнату младшего брата — звуки телевизора там почти не различил. Надю шум у соседей только порадовал: по той же причине, что и вчера. Мне на нервы он не действовал — разве что пробудил лёгкую тоску по прошлой жизни, когда я регулярно засыпал под храп французского бульдога. Я снова задумался о том, как сложилась судьба Сальки после моей смерти. Тут же напомнил себе, что Салька пока даже не родился — жалеть его нет причины. Надя потёрлась щекой о моё плечо. Я чувствовал, как тепло её дыхания поглаживало кожу у меня на груди.