Ромка ушёл. Мы с Надей уселись за кухонный стол. Пару минут ели молча. Кричали птицы за окном. Тихо мурлыкал стоявший на подоконнике радиоприёмник. Затем Надежда всё же посмотрела мне в лицо и поинтересовалась, как отреагировал майор Иванов на фотографию Ромкиного рисунка. Я снова отметил: Надя назвала меня Александром, а не Сашей (как и после вчерашнего вечернего разговора, как и сегодня утром). Пересказал ей свою беседу с Олегом Павловичем на тему портрета. Причём, повторил её почти дословно: уж очень короткой она получилась. Надя прокомментировала мой рассказ лишь одним словом: «Понятно».
Привилегию вымыть посуду я после обеда (или ужина?) снова делегировал своей полученной от КГБ жене. Сам отправился в Ромкину комнату, положил на стол тетради с конспектами своих (и не только моих) разработок в области химии. Веселья сегодня не намечалось — я решил, что проведу вечер с пользой: продолжу рабочие записи. Мой взгляд уже привычно скользнул в сторону лежавшего на столе под окном рисунка: мой младший брат сегодня нарисовал очередную иллюстрацию. Я невольно улыбнулся. Потому что Катя Татаринова на Ромкином рисунке уж очень походила на Надю: тот же пристальный взгляд, приподнятый подбородок, завитки волос на лбу.
Я повернул голову и посмотрел на книгу, которая лежала у правого края письменного стола. «Остров погибших кораблей», Александр Беляев. Я снова взглянул на иллюстрацию. Чернила на ней ещё слегка блестели — мой младший брат завершил работу над рисунком совсем недавно. Я сдвинул свои тетради влево (едва не сбросил их на пол), придвинул к себе Ромкин рисунок. Женщина на портрете чуть хмурилась, словно недовольная тем, что я хозяйничал на столе своего младшего брата. Я с десяток секунд рассматривал её глаза, затем прошёлся взглядом по её шее. Нагромождение чернильных полос. Так и не понял: есть ли в ямочке между ключицами родинки.
Прислушался — вода на кухне уже не шумела.
Позвал Надю.
Надежда вошла в комнату и спросила:
— Что случилось?
Я различил в её хрипловатом голосе нотки недовольства. Посмотрел на её лицо: чуть нахмуренные брови, приподнятый подбородок, недовольный взгляд — как и у той женщины на Ромкином рисунке. Жестом поманил Надю к себе.
Сказал:
— Подойди.
Надя выполнила моё распоряжение. Остановилась в шаге от письменного стола (чтобы я до неё не дотянулся?), вытерла руки о фартук. Я почувствовал запах её духов (ландыши) — за день он заметно ослаб.
— Взгляни, — велел я.
Откинулся на спинку стула — та возмущённо скрипнула. Надя первым делом посмотрела на мои тетради с конспектами, затем сместила взгляд в сторону Ромкиного рисунка. Секунды три она его рассматривала.
Затем спросила:
— Это я?
— Ты.
— Какая дата?
— Одиннадцатое октября.
Надя встретилась взглядом с моими глазами и улыбнулась.
— Ну, вот, — сказала она. — А ты говорил: приказ…
Глава 16
Ромка уже уснул — час назад я пожелал ему «спокойной ночи», а полчаса назад (когда заглянул в Ромкину комнату) услышал: мой младший брат громко сопел. «…Не расстанусь с Комсомолом, — голосом Иосифа Кобзона голосил за стеной соседский телевизор, — буду вечно молодым!..» За окном шумел ветер, изредка рычали и дребезжали проезжавшие по шоссе автомобили. Небо к ночи очистилось от туч — сейчас в квартиру деда Жени заглядывала похожая на серебряную монету луна. Её свет был необычайно ярким; словно луна намеренно подсвечивала стоявшее у стены пианино, бабушкин портрет на полке в серванте и заставлял блестеть кожу на Надином плече. А вот Надины глаза не блестели. Надино лицо я почти не видел — оно спряталось за вуалью ночного полумрака.
Зато я почувствовал Надин взгляд.
— Саша, почему сегодня? Почему Рома не нарисовал мой портрет вместе с твоим? Как думаешь?
«Саша», — мысленно повторил я. Почувствовал, как Надино дыхание охладило кожу на моей груди. «…Родная моя, дорогая страна, — пропел за стеной телевизор, — ты можешь на нас положиться…»
— Понятия не имею. Не понимаю, как это работает. Ромка такое не пояснял. В КГБ наверняка разбирались с этим вопросом. Что тебе об этом говорили?
Надя пошевелила плечом. Прижалась тёплым коленом к моему бедру.