Олег Павлович рассеяно выслушал мои ответы: они явно предназначались не ему, а тем, кто прослушает запись позже. Но всё же изредка Иванов делал в блокноте пометки. Хотя некоторые мои ответы он выслушал с интересом: особенно когда мы вернулись к теме болезни Брежнева. Мне показалось, что пару уточнений на эту тему он озвучил лично от себя.
По возвращении домой мы снова застали деда Женю на кухне. На этот раз он испёк к нашему возвращению блины. Мы почувствовали их запах ещё на лестничной площадке — там он пробился сквозь запашок табачного дыма. Евгений Викторович поставил перед нами на стол чашки с парящим чаем (который источал ароматы мяты и смородинового листа), с довольным видом уселся на своё место под окно, понаблюдал за тем, как мы с Надей уминали блины (от «серьёзной» еды мы перед походом в ресторан отказались).
— Клавка сегодня приходила, — сообщил дед Женя. — Спрашивала, возьмём ли мы в понедельник мясо.
Я только что сунул в рот очередной блин — поэтому свой вопрос промычал.
Дед Женя расшифровал моё мычание верно.
— Обойдёмся и без её ворованного мяса, — сообщил он. — Чай не тунеядцы и не бедствуем. В воскресенье утром на рынок поеду. На городской. Возьму там, что захочу, а не то, что эти ворюги нам подсунут.
Я прожевал и заявил:
— Вот это правильно, дед. За скупку краденного предусмотрена уголовная ответственность. Мне вон КГБ скоро зарплату выплатит — я с них ещё и премию потребую. Так что не переживай, дед: проживём.
Сегодня парковка около ресторана «Ленинград» снова была заполнена престижными «Волгами» — их тут было даже больше, чем неделю назад. Олег Павлович высадил нас напротив покрытых ковровой дорожкой ступеней и покатил по улице дальше — в поисках парковочного места. Надя поджала губы, бросила недовольный взгляд на дверь, где за стеклом маячила табличка «НЕТ мест». На этот раз в её взгляде будто бы пробудилась телепатия: мы ещё не шагнули к ступеням, а дверь уже распахнулась. Навстречу нам вышел всё тот же швейцар: фирменная фуражка, изогнутые в слащавой улыбке пухлые губы. Странно, что в прошлый раз мне его взгляд напомнил о работе сканера. Сегодня глаза швейцара излучали радушие и почти искренний восторг от лицезрения наших лиц.
Швейцар нас торжественно поприветствовал, ещё с порога. Назвал и меня, и Надю по имени отчеству (на этот раз — никаких «товарищ Медведев»). Он склонился в приветственном поклоне, плечом подпёр тяжёлую входную дверь — та озадаченно пискнула пружинами-доводчиками, табличка с грозной надписью ударилась о стекло, точно изобразила аплодисменты. Я ответил швейцару наклоном головы. Надя на действия и слова работника ресторана не среагировала: она чуть поморщила нос, будто уловила в воздухе неприятный запах. Я подавил ухмылку (на мой взгляд, Надежда явно переигрывала: столичная мажорка в её исполнении выглядела как та принцесса на горошине). Надя опёрлась о мой локоть и следом за мной шагнула к ступеням, цокнула каблуками.
Я нащупал в кармане заранее приготовленную купюру и протянул её швейцару. Швейцар дёрнулся и спрятал руки за спину (дверь стукнула его по плечу). Мне показалось, что работник ресторана побледнел.
— Александр Васильевич, Надежда Сергеевна, проходите! — едва не сорвавшимся на писк голосом воскликнул швейцар. — Милости просим! Мы вас уже заждались.
Глава 18
Вестибюль ресторана «Ленинград» не мог похвастаться шиком московских или питерских заведений. Каскадная хрустальная люстра здесь бы при всём желании не поместилась под потолком. Но та, что сейчас светила у меня над головой тоже выглядела не современно (даже для нынешнего тысяча девятьсот семьдесят первого года): похожие на сечи лампочки, стеклянный блеск, позолоченная основа. Позолота на люстре гармонировала с зеркалами в позолоченных рамах в полтора моих роста высотой — здесь были сразу три таких. Одно висело напротив входа (в нём я увидел себя, недовольное лицо Нади и слащавую улыбку принявшего нашу одежду швейцара). Второе заняло полстены около гардероба, куда метнулся с нашей одеждой наперевес услужливый (и совершенно бескорыстный сегодня) швейцар. Третье зеркало встретило нас у входа в главный зал — Надя взглянула в него, поправила причёску.
«…Хмуриться не надо, Лада — доносился со стороны сцены голос Феди Володина. — Для меня твой смех награда…» Мы с Надей замерли у входа в главный зал — по воздуху над нашими головами проплыло дрожащее облако табачного дыма (к его запаху примешивался коктейль из запашков парфюмов и едва уловимый аромат кофе). Люстры в большом зале были посолиднее той, которая встретила нас в вестибюле. Они источали мягкий янтарный свет, который создавал в просторном зале (украшенном в стиле советско-имперского шика) уютную атмосферу. Чуть поблёскивала посуда на строго сервированных столах, сверкали начищенные столовые приборы из нержавейки, белели скатерти и накрахмаленные салфетки. Широкой красной полосой расстелилась у нас под ногами красная ковровая дорожка: словно звала нас не пройти через заполненный гостями зал — завлекала в светлое коммунистическое будущее.