«…Даже если станешь бабушкой, — пел со сцены Володин, — всё равно ты будешь Ладушкой…» Со стороны кухни к нам рванул невысокий большеглазый мужчина — за пятьдесят, с такой же слащавой улыбкой на лице, какой нас встретил швейцар. Застёгнутый на выпирающем пивном животе пиджак при каждом новом шаге мужчины грозился выстрелить в нас тёмно-серой круглой пуговицей. Мужчина сбавил темп в трёх метрах от нас, прижал к пиджаку ладонь — ниже сердца и выше желудка (будто сам пока не решил, что именно его беспокоило). То ли отвесил лёгкий поклон, то ли дёрнулся, почувствовав прострел радикулита. Громким и звонким голосом поприветствовал меня и Надю — легко перекричал и звуки музыка и пение Феди Володина. Схватил и потряс мою руку (смотрел при этом на Надино лицо), затем он снова склонился в приступе радикулита и прикоснулся губами к Надиной руке.
«…Хмуриться не надо, Лада…» — пропел Володин. Он уже засёк наше появление, толкнул рукой терзавшего рядом с ним на сцене гитарные струны Даню Мельникова. Данина огненная причёска на пару секунд отвлекла меня от созерцания лица встретившего нас в зале мужчины. Но звонкий голос встречающего снова привлёк к себе моё внимание. Мужчина назвался директором ресторана «Ленинград». Поинтересовался нашим самочувствием и настроением — пообещал, что вечер в ресторане улучшит нам и то, и другое. Едва ли не клятвенно заверил, что искренне рад нашему появлению. Повелительным жестом отогнал от нас швейцара и заявил, что сам проводит нас к столу. Директор снова дёрнулся (либо случился очередной прострел в пояснице, либо ему понравился вкус Надиной руки на губах, и он решил его освежить), но на новый поклон не решился. Предложил следовать за ним.
Надя опиралась о мой локоть водила рассеянным взглядом по залу. Выглядела она скучающей — даже я бы в её игру поверил, если бы не видел, как её рука поглаживали приоткрытую сумочку. Гостей в ресторане собралось немало: нетронутая сервировка сохранилась только на каждом четвёртом столе (в основном на тех, которые стояли ближе ко входу в зал). Директор повёл нас в направлении сцены. Привлекал к себе, а заодно и к нам, внимание собравшихся за столами людей. Гости с удивлением наблюдали за суетливым директором, точно в их представлении тот вёл себя неестественно. Затем их внимание делилось: мужские взгляды перепрыгивали на Надю (начинали осмотр с коленей) — женские оценивающе рассматривали мой костюм и физиономию. Директор взмахнул рукой: поочерёдно указал на три ещё никем не занятых стола. При этом он посмотрел не на меня, а на мою спутницу.
Надежда выбрала не самый (с моей точки зрения) престижный вариант: тот самый стол, за которым мы отдыхали неделю назад. Она показала на него пальцем — мне, а не суетливому директору. Я ответил ей улыбкой, посмотрел на нашего сопровождающего.
Подбородком указал на стол и сообщил:
— Здесь.
Директор не скрыл своей радости. Словно Надин выбор только что избавил его он неких неловких моментов, которые бы возникли, возжелай мы занять другой стол. Директор поспешил к столу, отодвинул перед Надей стул.
Сказал:
— Прошу вас…
«…Даже если станешь бабушкой, — повторил со сцены Федя, — всё равно ты будешь Ладушкой…» Мы уселись — директор прострелил взглядом через зал и повелительно махнул рукой. В нашу сторону сразу же устремилась светловолосая официантка (не та, которая обслуживала нас в прошлый раз: постарше — «проверенный кадр»). Директор снова осыпал нас комплиментами, пожелал нам всего хорошего. Встретил официантку строгим взглядом, при виде которого блондинка побледнела, но удержала на лице улыбку. Директор раскланялся и ушёл. Мы пообщались с официанткой; заверили, что позовём её сразу, как только определимся с выбором блюд. Сиюминутный заказ я ограничил графином коньяка и бутылкой шампанского — под эти напитки заказал сырную и мясную нарезки. Проводил официантку взглядом, заметил появившегося на пороге зала майора КГБ Иванова.