За десяток минут до полуночи мы с Надей отбросили маскировку и уже не прятали взгляды: пристально смотрели на стрелки настенных часов. Дед Женя вёл себя сдержаннее: он чаще посматривал на портрет жены за стеклянной дверцей серванта, а не на медленно пробегавшую по циферблату секундную стрелку. В голове мелькнула мысль о том, что представители ЦРУ запаздывали. Я её тут же озвучил: обратил в очередную шутку. Заявил, что если иностранные киллеры не уложатся в отведённый Ромкой для нашего убийства срок, то «в квартиру мы их не пустим». Ни дед Женя, ни Надя над моей шуткой не посмеялись. Да и я сам не улыбнулся.
Сердце в груди стучало чуть чаще обычного — будто бы подталкивало медлительную секундную стрелку. Тишина в квартире нарушалась только тиканьем часов и шумом машин на шоссе за окном. Я снова хмыкнул: решил, что сегодня мы будто бы встречали новый год. Недоставало только салата оливье, шампанского и длинной речи президента о том, что «прошедший год был трудным» (я отметил, что не помню, выступал и сейчас по телевидению с подобными новогодними речами Брежнев). Стрелка лениво кружила по циферблату. Мне показалось, что Надя затаила дыхание, когда стрелка отправилась на финальный круг. Я буквально заставил себя вздохнуть.
Всё.
— Полночь, — сказала Надя.
Она посмотрела на меня, чуть заметно улыбнулась и добавила:
— Значит, соседка.
Дед Женя кивнул.
— Точно, — сказал он. — Клавка, чтоб её…
— Поздравляю вас, товарищи, — произнёс я в духе новогоднего президентского поздравления. — День был трудным. Моемся и ложимся спать. Кино окончено. Спасибо за внимание.
На кухне шумела газовая колонка. Надя уединилась в ванной комнате — в комнату ко мне вошёл задержавшийся в квартире дед Женя. Он замер на пороге, приложил палец к губам. Я невольно приподнял брови.
Дед Женя бросил взгляд через плечо: в прихожую. Прислушался. Затем подошёл к креслу, сунул руку в карман трико и вынул оттуда газетный свёрток (размером с Надину ладонь). Протянул его мне.
— Глянь-ка, Санёк, — почти шёпотом сказал Евгений Викторович.
— Что это?
Я задал вопрос так же тихо. Дед Женя показал на свёрток пальцем и будто бы меня поторопил. Я развернул газету… и невольно хмыкнул. Потому что увидел стопку клочков бумаги, исчерченных чернильными штрихами.
Ромкины рисунки, разорванные до размеров игральных карт. Я заметил на верхнем клочке знакомые завитки — как на иллюстрациях к роману «Два капитана». От этих бумажек неприятно попахивало — побывали в мусорном ведре.
Я поднял на деда Женю глаза и спросил:
— Здесь оба?
Евгений Викторович покачал головой и показал мне три пальца.
— Три? — переспросил я. — Третий… твой?
Дед Женя кивнул — наклонился ко мне и двумя пальцами вынул из стопки обрывков бумаги нижний клочок. Предъявил его мне. Там я чётко увидел нарисованный при помощи чернильных штрихов примечательный нос и часть глаза.
Я покачнул рукой, где на ладони лежала газетная бумага (дед не пожалел для этого свёртка свежий номер газеты «Советский спорт», словно очень спешил его соорудить) и порванные на куски нарисованные моим младшим братом портреты.
Поинтересовался:
— Давно он выбросил?
— После ужина, — прошептал дед Женя.
— И ты молчал?
Евгений Викторович развёл руками и выразительно указал в направлении ванной комнаты, где сейчас мылась Надя. Он забрал у меня обрывки рисунков и поспешно завернул их в газету. Сунул свёрток в карман трико и вздохнул.
— Клавка, — едва слышно произнёс он. — Зар-раза.
Во вторник утром Надя выглядела не выспавшейся. Я ночью спал, как убитый (это сравнение мне показалось забавным). Не слышал, как часто она просыпалась и спала ли вообще. Надя клочки портретов не видела — быть может, поэтому караулила мой сон и ночью. Утром она делала рядом со мной зарядку, потирала чуть воспалившиеся от недосыпа глаза. За завтраком Надежда почти не говорила, словно и на кухне «контролировала ситуацию». Ромка вёл себя, как ни в чём не бывало: позавтракал с аппетитом (пирожки с картошкой ему понравились). Натянул отутюженную вчера дедом Женей форму, повязал под воротником рубашки пионерский галстук.
Надя предложила, чтобы сегодня на работу я надел костюм.
Я взглянул на неё с нескрываемым удивлением и спросил: