Глава 91: Смена караула.
Лето на Алтае короткое, яростное и пронзительно-чистое. Воздух в это время становится таким плотным и звенящим, что, кажется, его можно пить. Егор всегда любил это время. Он выходил из своего маленького, вросшего в склон домика, садился на деревянную скамью и часами смотрел, как солнце медленно ползет по склонам, меняя цвет трав с изумрудного на золотой, а тени — с утренних синих на вечерние фиолетовые.
В то лето он почувствовал, что смотрит на это в последний раз.
Старость пришла не внезапно. Она подкрадывалась годами, по капле забирая силы, делая дыхание более поверхностным, а шаги — короткими и шаркающими. Но разум оставался ясным, как это летнее небо. И эта ясность была безжалостной. Она не позволяла обманывать себя. Он больше не мог полноценно работать. Его прогулки с аспирантами стали короче, беседы — утомительнее. Он все чаще ловил себя на том, что просто сидит и смотрит в одну точку, погружаясь в прошлое, которое стало для него гораздо реальнее настоящего. Он превращался в собственную тень.
Он знал, что пора.
В один из таких ясных, тихих вечеров он позвонил Мите.
— Зайди ко мне. Есть разговор.
Митя пришел почти сразу. Он давно уже не был тем молодым бунтарем, каким его помнил Егор. Солидный, уверенный в себе, с проседью на висках, он нес на себе всю тяжесть руководства огромным научным комплексом. Но, входя в домик Егора, он всегда как будто немного съеживался, превращаясь снова в того самого племянника, который когда-то спорил с ним до хрипоты.
— Что-то случилось, дядя? — спросил он с порога, окинув Егора тревожным взглядом.
— Садись, — кивнул Егор на старое кресло напротив. — Ничего не случилось. Наоборот. Все случилось. И теперь должно пойти дальше.
Он налил в две глиняные пиалы травяной чай. Аромат чабреца и мяты заполнил маленькую комнату.
— Я ухожу, Митя, — сказал он просто, без предисловий.
— В смысле? — не понял Митя. — В отпуск? Тебе давно пора. Я все устрою, хочешь на море….
— Я ухожу совсем, — спокойно прервал его Егор. — С завтрашнего дня ты — полноправный директор всего комплекса. Не и.о., а директор. Все документы я подписал.
Митя вскочил.
— Ты с ума сошел? Я не справлюсь! То есть, справлюсь, но… ты же… ты — душа этого места! Что мы без тебя будем делать? Это даже не обсуждается.
— Обсуждается, — твердо сказал Егор. — И уже обсуждено. Мной. С самим собой. Посмотри на меня, Митя. Я — развалина. Я больше не могу нести этот груз. А главное — не должен. У всего есть свой цикл. У звезд, у деревьев, у людей. Мой цикл здесь завершается. И важно уйти вовремя. Пока ты еще в своем уме и можешь передать дела, а не превратиться в живой памятник самому себе, который только мешает работать.
Он говорил тихо, без пафоса, как будто о самых обыденных вещах.
— Я не за этим тебя позвал. С бумагами ты разберешься. Я позвал тебя, чтобы передать то, чего в бумагах нет.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Знаешь, я часто думаю о деде. О том, что он натворил. И о том, что мы натворили. Мы ведь чуть не повторили его ошибку, только с другой стороны. Он хотел использовать науку как оружие против системы. А мы, когда опубликовали код, чуть не превратили ее в оружие против самих себя — в товар, в инструмент шпионажа. И только благодаря Марине, ее параноидальной дотошности, ее упрямству, мы этого избежали.
— Это главный урок нашей семьи, Митя. Самый главный. Наука — это огромная сила. И она абсолютно слепа. Ей все равно, кому служить — добру или злу. Искушение использовать эту силу всегда будет. Искушение засекретить, продать, получить преимущество. Искушение гордыней.
Он подался вперед, заглядывая племяннику в глаза.
— Твоя главная работа теперь — не открытия. Открытия они и без тебя сделают, — он кивнул в сторону кампуса, где горели окна лабораторий. — Твоя главная работа — быть хранителем. Тормозом. Совестью. Тем занудой, который будет постоянно спрашивать: «А зачем? А какова цена? А не строим ли мы новый «Колпак», только с благими намерениями?». Не давай этому месту превратиться просто в машину по производству знаний. Оно было рождено из боли, из поиска правды, из покаяния. В нем должна остаться душа. Это твоя основная обязанность. Не перед советом директоров. Передо мной. Перед отцом. Перед всеми ними.
Митя сидел, опустив голову. Он больше не спорил. Он слушал. И чувствовал, как на его плечи ложится невидимый, но невероятно тяжелый груз. Это была не просто должность. Это было принятие сана. Принятие всей ответственности за их сложную, трагическую, великую историю.
— Я понимаю, дядя, — тихо сказал он. — Я… я постараюсь.
— Я знаю, — кивнул Егор.
Он встал, подошел к старому книжному стеллажу и снял с полки маленький, потертый компас в медном корпусе.
— Это отцовский. Он с ним сюда, на Алтай, в самую первую экспедицию приезжал. Я его храню. Теперь он твой.
Он вложил холодный, тяжелый кругляш в ладонь Мити.
— Бумаги, технологии, коды — все это меняется. А это — нет. Всегда сверяйся. Куда ты идешь. И откуда ты пришел. Вот и все. А теперь иди. У тебя с завтрашнего дня много дел.
Митя поднялся. Он хотел сказать что-то еще, что-то важное, но слова застревали в горле. Он просто кивнул, крепко сжал в руке холодный компас и вышел.
Егор остался один. Он снова сел у окна. Солнце уже почти скрылось за горой, оставив на небе прощальный, багряный росчерк. На белой чаше «Антареса» зажглись сигнальные огни. Смена караула состоялась.
Он почувствовал не грусть. А покой. Глубокий, как это темнеющее небо. Его работа была сделана. Его вахта окончена. Факел был передан.