Никаких похорон, никаких официальных церемоний не было. Егор терпеть не мог всего этого и много раз, в свойственной ему ироничной манере, завещал «не устраивать цирк». Его кремировали, и Митя просто развеял пепел над долиной, с той самой смотровой площадки, где когда-то все началось. Ветер подхватил серый прах и смешал его с пылью, с семенами трав, с вечностью.
Эта тихая, почти будничная смерть стала поводом для последнего сбора семьи.
Марина прилетела из Москвы. Она вышла из вертолета, и Митя не сразу ее узнал. Исчезла не только ее знаменитая стальная выправка. Она как будто усохла, стала меньше, прозрачнее, словно время истончило ее, оставив лишь самый контур. Но глаза, ее ясные, серые, всевидящие глаза, смотрели так же прямо и твердо.
Прилетели дети и внуки Ольги из Берлина — шумные, красивые, говорящие на смеси русского и немецкого, уже не очень понимающие, кем на самом деле был этот странный, бородатый старик, которого они звали «деда Егор», но чувствующие важность момента.
Они собрались вечером в большом зале главного корпуса «Антареса». Огромное окно во всю стену было распахнуто, и в зал влетал холодный, пахнущий хвоей и вечностью горный воздух. Никто не плакал. Это была не панихида, а скорее… вечер воспоминаний. Тихий, немного грустный, но удивительно светлый.
Митя, ставший за эти годы настоящим патриархом, говорил о том, как Егор научил его главному — не бояться сомнений. О том, что его дядя был не просто гениальным инженером, а настоящим философом, который видел в науке не самоцель, а лишь один из способов вести диалог с миром.
Старший сын Ольги, известный в Европе архитектор, вспоминал, как в детстве Егор часами мог объяснять ему, почему мост — это самое красивое, что придумал человек. Потому что мост — это не вещь, а отношение. Связь.
Марина долго молчала. Она сидела в кресле, закутавшись в плед, и смотрела на темнеющие за окном горы. Когда все уже высказались и в зале повисла тишина, она вдруг заговорила. Тихо, почти шепотом, так что всем пришлось замолчать и прислушаться.
— Я помню его мальчишкой, — сказала она. — Он был… неудобным. Вечно что-то паял, разбирал, взрывал. Вечно в каких-то своих мирах. Отец его не понимал. Он хотел, чтобы Егор стал юристом, как я. Чтобы был «нормальным». А Егор не мог быть нормальным. Он был как… как камертон. Настроенный на какую-то свою, очень странную частоту.
Она сделала паузу, подбирая слова.
— Когда мы начинали наш проект, я думала, что я — двигатель. Что я веду всех за собой. Своей волей, своей яростью. Только потом, много лет спустя, я поняла, что я была всего лишь тараном, пробивающим стены. А компасом был он. Егор. Он единственный из нас всегда точно знал, где север. Не потому, что был умнее. А потому, что был чище. В нем не было ни моей жажды справедливости, ни отцовского чувства вины, ни Ольгиного надрыва. В нем была только эта его странная, тихая частота. Частота правды. Он просто не умел по-другому.
Она смотрела в темноту за окном, и казалось, что она говорит не с ними, а с ним.
— Когда умер отец, я почувствовала, что оборвалась связь с прошлым. Когда умерла Оля — с настоящим. А сейчас… — она замолчала, и в этой тишине все вдруг поняли.
С уходом Егора оборвалась последняя живая нить, связывающая их всех с началом этой истории. С той маленькой, запертой квартирой. С той шкатулкой. С той болью и той надеждой.
Он был последним, кто помнил все.
Призраки, которых они когда-то выпустили на волю, не исчезли. Они просто стали историей. Текстом. Изображением. Мифом. А Егор был последним, для кого они оставались живыми людьми.
Теперь остались только они. Наследники. Хранители архива.
Больше не к кому было прийти за советом. Не с кем было сверить свой внутренний компас. Теперь им предстояло самим быть компасом друг для друга.
Поздно вечером, когда все разошлись, Марина и Митя остались в зале вдвоем.
— Что теперь, тетя? — тихо спросил Митя.
— Теперь — ничего, — так же тихо ответила Марина. — Теперь просто жить. Работать. Помнить. Этого достаточно. Более чем.
Она встала и подошла к огромному окну. На черном бархате неба над горами разгорались звезды. Бесчисленные, холодные, равнодушные. И среди них, чуть левее вершины, горела одна, немигающая, спокойная — Юпитер.
Марина смотрела на нее и думала о том, что Вселенная не заметила ухода одного маленького человека на одной маленькой планете.
Но для их личной, семейной вселенной это было равносильно угасанию центральной звезды.