Марина не могла спать. Она лежала на старом, скрипучем диване в гостиной, который ей постелили, и смотрела в потолок, где плясали отблески фар проезжающих машин. Перед ее глазами стояли три образа, три улики в ее неофициальном деле. Лицо незнакомки на старой фотографии. Непроницаемое, как сталь, лицо бабушки. И серые, всевидящие глаза историка Сомова. Три точки, которые пока не складывались ни в какую фигуру.
Ей захотелось пить. Она на цыпочках, чтобы не скрипнуть паркетом, прошла на кухню. В темноте, на балконе, тлел огонек сигареты. Отец.
Она налила стакан воды и, помедлив секунду, тихо вышла на балкон.
Ноябрьский воздух был колючим, он пах замороженным асфальтом и близким снегом. Виктор стоял, прислонившись к холодному металлу перил, и смотрел вниз, на спящий город. Огонек сигареты выхватывал из темноты его усталое, осунувшееся лицо.
— Не спится? — спросил он, не оборачиваясь.
— Нет, — ответила она, вставая рядом.
Внизу, под ними, раскинулся город. Миллионы окон — темных, светящихся, зашторенных. Миллионы чужих жизней, историй, тайн. На фоне этого громадного, равнодушного муравейника их маленькая семейная драма казалась ничтожной. И в то же время — самой важной во вселенной.
— Ты на нее не злись, — вдруг сказал Виктор, глядя в темноту. — На мать. Она не со зла. Она просто… защищается. Как умеет.
Марина была удивлена. Это был первый раз, когда он говорил о бабушке без сарказма или раздражения.
— Я не злюсь, — тихо ответила она. — Я пытаюсь понять.
Виктор затянулся, и кончик сигареты вспыхнул маленьким, яростным солнцем.
— Понять… — он криво усмехнулся. — Тут понимать нечего. Тут надо было жить. Ты его почти не знала. Ты приезжала раз в месяц на воскресный обед. Для тебя он был добрый дедушка, который давал деньги на мороженое и пах табаком. Монумент. А я с этим монументом жил. Я под ним рос. Вернее, пытался расти.
Он замолчал, подбирая слова. Это было для него непривычно. Он привык отстреливаться язвительными фразами, а не строить длинные предложения.
— Он не был злым. Нет. Он был… правильным. До мозга костей. У него был мир, расчерченный, как по линейке. Есть «надо» и есть «нельзя». Есть «долг» и есть «польза для государства». А всего остального — чувств, сомнений, слабостей — для него просто не существовало. Это были погрешности, которые нужно исключить из уравнения. А я весь состоял из этих погрешностей.
Он бросил окурок вниз, в темноту. Он прочертил огненную дугу и исчез.
— Я хотел писать стихи — это была «чушь». Я хотел заниматься теоретической физикой, теорией струн — это была «цыганщина с формулами». А пользу для государства приносил только оборонный комплекс. Его «ящик». Его проект. Он не просто хотел, чтобы я пошел по его стопам. Он не мог представить, что может быть как-то иначе. Как будто у меня не было права на собственную жизнь, на собственные ошибки. Я был продолжением его чертежа. Деталью, которая должна была идеально подойти к его механизму. А деталь оказалась бракованной.
Марина слушала, и перед ней вставал образ совершенно другого человека. Не дедушки из ее детства, а холодного, несгибаемого фанатика.
— Но он же… — начала она, пытаясь примирить два этих образа. — Я помню, как он мне объяснял, почему мост не падает. Он рисовал на салфетке векторы сил, и это было так красиво, как музыка. Он не был просто функцией.
— С мостами — да, — горько усмехнулся Виктор. — С мостами у него получалось. А с людьми — нет. Мост не может сказать: «Папа, я не хочу быть мостом. Я хочу быть облаком». А я сказал. И все. На этом наш диалог закончился. Началась война.
Теперь она начинала понимать. Природу его бунта. Его вечного отрицания. Это была не борьба за свободу. Это была борьба за право просто быть. Быть другим.
— Вот почему ты хочешь все сжечь, — сказала она. Это был не вопрос, а констатация. — Ты хочешь сжечь не его архив. Ты хочешь сжечь доказательства своего «брака».
Виктор молчал. Он достал новую сигарету, долго крутил ее в пальцах.
— Может быть, — наконец сказал он. — Может быть, и так. Я всю жизнь пытался от него убежать. Уехал в Новосибирск. Женился три раза, назло ему, на «неправильных» женщинах. Работал в школе, что он считал верхом падения. А в итоге… В итоге я все равно здесь. В его квартире. И даже после смерти он умудряется запереть передо мной дверь.
Он посмотрел на нее. И в его взгляде она впервые увидела не насмешку, а отчаянную, почти детскую растерянность.
— И что теперь делать, а, дочка? Что мне теперь делать, когда мой главный враг умер? С кем воевать?
Марина смотрела на этого сломленного, уставшего человека, и вся ее злость, все ее раздражение на него испарились. Осталась только пронзительная жалость. И еще — странное, новое чувство родства. Сейчас, в этой ночной тишине, на этом холодном балконе, они были не просто отцом и дочерью. Они были двумя сиротами, пытающимися разгадать тайну своего общего предка.
— Может, перестать воевать? — тихо сказала она. — Может, попробовать понять? Не для того, чтобы простить. А для того, чтобы освободиться. По-настоящему.
Она достала из кармана сложенный вчетверо белый прямоугольник. Визитку Сомова. И протянула ему.
— Этот человек — ключ. Или один из ключей. Тот альбом с фотографией — второй. А главный — там, за запертой дверью. Пока мы не узнаем правду, мы так и будем воевать с его тенью. И ты, и я. И бабушка.