Глава 19: Первая тетрадь.
Они стояли в этом ледяном святилище, как два археолога, вскрывшие гробницу, в которой не оказалось ни сокровищ, ни проклятий — только идеальный, пугающий порядок. Первоначальный шок сменился растерянностью. Что дальше? Где искать? В этом совершенстве не было зацепок.
Виктор первым нарушил оцепенение. Его врожденный дух противоречия не мог долго выносить благоговейную тишину.
— Ладно, раз уж мы здесь, надо начинать эксгумацию, — с мрачной решимостью сказал он. — Где у нас обычно прячут скелеты? Правильно, в шкафах.
Он подошел к столу и с вызовом дернул верхний ящик. Он ожидал увидеть там что-то личное, что-то, что нарушит этот фасад. Но ящик ответил ему той же стерильной насмешкой. В нем, в специальных ложементах, вырезанных из бархата, лежали инструменты инженера: логарифмическая линейка, циркуль-измеритель, готовальня из ГДР. Коллекция оружия, с помощью которого он завоевывал свой мир.
— Святые угодники, — пробормотал Виктор, закрывая ящик. — Даже здесь. Ни одной фотографии, ни одного письма. Только инструменты для пыток.
Он начал методично, с нарастающим ожесточением, открывать ящики один за другим. Везде была та же картина. Запасные грифели для карандашей, отсортированные по твердости. Стопки промокательной бумаги. Новые, нетронутые ластики. Это был склад канцтоваров перфекциониста, а не стол живого человека.
Марина не стала ему мешать. Ее подход был другим. Она не искала беспорядок. Она искала аномалию в порядке. Она медленно обошла стол, изучая его конструкцию. Массивный, дубовый, сделанный на заказ в какой-то ведомственной мастерской. Такие столы были рассчитаны не на одно поколение. Они были рассчитаны на вечность.
Ее взгляд остановился на центральном ящике — самом большом, под столешницей. Он был заперт. Но не на ключ. У него не было замочной скважины. Просто гладкая дубовая поверхность.
— Тут заперто, — сказала она.
Виктор подошел, подергал. Ящик не поддавался.
— Ну разумеется, — съязвил он. — Самое святое — под замком. Наверное, план по захвату мира. Давай, дочка, ты у нас специалист по вскрытию. Применяй свои адвокатские таланты.
Марина опустилась на колени, изучая конструкцию. Она провела рукой по нижней кромке столешницы. И ее пальцы нащупали то, что искали. Маленькую, почти незаметную кнопку, утопленную в дерево. Она нажала. Раздался тихий щелчок, и ящик на сантиметр выехал вперед.
Секретный замок. Даже здесь.
Она медленно выдвинула ящик до конца. Внутри он был так же безупречно организован. Аккуратные стопки чистых листов ватмана. Новые папки «Дело». Но в самом дальнем углу, почти невидимое в тени, лежало что-то, что не вписывалось в этот канцелярский рай.
Это не была секретная папка или пачка денег. Это была обычная школьная тетрадь. В серой, картонной обложке, на которой по линеечкам было выведено: «Тетрадь для работ по…». Но вместо названия предмета, аккуратным, до боли знакомым почерком деда было написано одно слово: «Записи». И дата: «1962».
Виктор заглянул ей через плечо.
— О, великое открытие, — фыркнул он. — Уверен, там расчеты баллистических траекторий для очередного спутника-шпиона. Дай сюда, выкинем эту скуку.
Но Марина не отдала. Она взяла тетрадь в руки. Она была тонкой, всего на двенадцать листов. И легкой. Слишком легкой для государственных тайн. Она положила ее на стол и открыла первую страницу.
Они оба ожидали увидеть столбцы цифр, формулы, чертежи.
Но на них смотрел ровный, убористый текст. Проза.
Первая запись была датирована 15 мая 1962 года.
«Сегодня был первый настоящий теплый день. Пахло черемухой и пылью. Воздух после дождя был таким чистым и упругим, что хотелось его пить. В парке на скамейке сидела девушка и читала Хемингуэя. У нее были смешные туфли с перепонкой, как у школьницы. Она грызла ноготь, когда читала. Я подумал, что мир, в котором существуют такие девушки и такая черемуха, не может быть устроен неправильно. А потом я вернулся в «ящик» и два часа доказывал полковнику Прохорову, что увеличение угла атаки на три градуса не приведет к разрушению конструкции. Полковник так и не понял. У него глаза, как пуговицы от шинели. Вечером слушал по приемнику Гленна Миллера. Какая тоска. Какая невероятная, светлая тоска по той жизни, которой у меня никогда не будет».
Они дочитали до конца и замерли.
Тишина в кабинете стала другой. Лед тронулся. Из-под него пробился первый, тонкий, едва заметный росток живой человеческой речи.
Виктор смотрел на строки, написанные рукой отца, и его лицо было похоже на маску, которая пошла трещинами. Сарказм, злость, обида — все это отступило. Осталось одно — абсолютное, оглушающее недоумение.
— Это… — прошептал он. — Это не он.