Глава 22: Противоречие.
Ночь была глубокой и глухой. Единственным источником света в кабинете была настольная лампа под зеленым абажуром, бросавшая на стол круг теплого, уютного света. В этом круге, как главный и единственный экспонат, лежала серая школьная тетрадь.
Виктор сидел в кресле отца, и оно, казалось, пыталось поглотить его, утопить в своей глубокой кожаной утробе. Он не спал. Сон не шел. Как может спать человек, у которого из-под ног выдернули землю?
Он снова и снова брал в руки тетрадь. Ее картонная обложка была теплой от его пальцев. Он перечитывал те несколько страниц, которые они нашли днем, и каждый раз его мозг отказывался верить. Он пытался найти подвох, разгадать шифр, увидеть в этих лирических строках второе дно. Может, это иносказание? Может, «девушка с осенним листом» — это кодовое название какого-нибудь американского спутника? А «тоска по Гленну Миллеру» — пароль для связи с резидентом?
Но его внутренний детектор лжи, натренированный на фальши советской пропаганды, молчал. Этот текст был подлинным. Дьявольски подлинным.
Он перелистнул страницу. Там были новые записи, которые они еще не читали. Его руки дрожали.
«3 февраля 1963. Ночью не спал. Считал. Считал, сколько времени нужно нашей «Изделию-5», чтобы долететь до Вашингтона. 28 минут. И сколько времени нужно их «Титану», чтобы долететь до Москвы. 32 минуты. Четыре минуты разницы. Вся мировая история, вся культура, все наши книги, вся наша музыка, все наши любови и ненависти — все это может превратиться в пар за полчаса. Мы построили идеальные, самонаводящиеся часы апокалипсиса. И теперь просто ждем, чья стрелка первой коснется двенадцати. Иногда мне кажется, что я схожу с ума от этого. Я выхожу на улицу, вижу, как дети играют в снежки, как женщина покупает в булочной хлеб, и мне хочется кричать: «Люди, что вы делаете? У нас осталось полчаса!». Но я молчу. Я возвращаюсь в свой «ящик» и подписываю очередной чертеж, который делает эти часы еще точнее».
Виктор отложил тетрадь. Ему стало трудно дышать. Он вспомнил себя, студента-физика, который на семинаре по гражданской обороне задал вопрос: «А какой смысл в убежищах, если период полураспада кобальта-60 составляет 5 лет?». Его тогда чуть не отчислили за «паникерские и идеологически вредные настроения». А отец, когда узнал, сказал ему свою коронную фразу: «Думать надо не о том, что будет после, а о том, как не допустить до». Он говорил это с такой стальной, несокрушимой уверенностью, что казался богом войны, а не простым инженером.
А теперь выяснялось, что этот бог войны по ночам, как мальчишка, считал минуты до конца света и сходил с ума от ужаса.
Он снова открыл тетрадь.
«18 апреля 1963. Сегодня защитился. «Кандидат технических наук». В зале сидели Прохоров, Гусев, вся наша верхушка. Хвалили. Говорили про «новаторский подход» и «глубокое понимание задач». Потом был банкет в «Арагви». Пили коньяк, ели шашлык. Все пожимали мне руку, хлопали по плечу. А я сидел и думал только об одном. Что она не пришла. Аня. Я ее позвал, а она сказала, что у нее в этот день коллоквиум по зарубежной литературе. И что она не любит шумные компании. Она сказала это так просто и спокойно, что я даже не смог обидеться. Она другая. Она не из их мира. И не из моего. Она из своего собственного. В этом ее сила. И в этом моя погибель. Я люблю ее. Кажется, я люблю ее».
Виктор замер. Аня. Анна Петровна. Его мать.
Он всегда думал, что их брак — это такой же расчет, такой же партийный долг, как и все в жизни отца. Правильная девушка из правильной семьи. Учительница. Интеллигентная. Удобная. Он никогда не видел между ними нежности. Только привычку, партнерство, совместное ведение хозяйства под названием «жизнь».
А здесь, на этой пожелтевшей странице, тридцатилетний кандидат наук, будущий грозный конструктор, писал, как нашкодивший школьник: «Кажется, я люблю ее». И боялся ее силы. Ее инаковости.
И тут Виктор вспомнил. Детство. Ему лет десять. Отец вернулся с работы поздно, черный, злой. Мать что-то ему сказала. Тихо. Он не расслышал. А отец вдруг схватил со стола чашку и с силой швырнул ее в стену. Чашка разлетелась на сотни осколков. Мать не вздрогнула. Она просто посмотрела на него и так же тихо сказала: «Теперь убери». И отец, великий и ужасный Дмитрий Павлов, взял веник и совок и начал подметать. Виктор тогда смотрел на это, забившись в угол, и ничего не понимал.
Теперь понял. Он ее не просто любил. Он ее боялся. Боялся ее тихой силы, ее внутреннего стержня, который был прочнее его стали. Она была единственным человеком в его мире, который не подчинялся его правилам.
Противоречие было невыносимым. Оно разрывало его изнутри. Человек, писавший эти строки, и человек, который сломал ему жизнь, не могли быть одним и тем же лицом. Это означало одно из двух.
Либо вся его жизнь, вся его сорокалетняя война, весь его бунт были построены на чудовищной ошибке. Он воевал с призраком, которого сам себе выдумал.
Либо… Либо тот, другой человек, тот поэт и романтик, который писал эти строки, в какой-то момент умер. Был убит. И его место занял холодный, безжалостный андроид в его оболочке.