Только Марина не могла позволить себе замереть. Находка не была для нее финалом. Она была лишь началом. Дневник деда раскрыл одну часть правды — его внутренний мир, его тайную жизнь. Но он не объяснял главного: почему этот мир умер? Что убило в нем поэта и оставило только инженера?
Она знала, что ответ нужно искать там же, в кабинете.
Она вошла туда снова. Виктор даже не поднял головы. Кабинет больше не пугал ее своим ледяным порядком. Теперь она видела в нем не штаб-квартиру, а мемориал. Памятник неизвестному солдату, павшему в своей собственной, никем не замеченной войне.
Она не стала трогать стол. Дневник лежал на нем, как священное писание. Она решила продолжить с того, на чем они остановились, — с книжных шкафов. Если дед был способен на такую степень рефлексии, если он вел тайный дневник, значит, должны были остаться и другие следы. Другие «погрешности» в его идеальной системе.
Она снова начала методично разбирать полки. Но теперь она искала не книги. Она искала то, что могло быть спрятано за книгами.
Она прощупывала задние стенки шкафов, простукивала полки. Ничего. Только пыль и запах времени. Она перебрала десятки томов, и ее руки почернели от книжной пыли. Она уже начала терять надежду, когда ее пальцы, просунутые за плотный ряд «Технической энциклопедии», наткнулись на что-то мягкое и податливое.
Это не было частью шкафа. Это была картонная коробка, задвинутая так глубоко, что ее было почти не видно.
Марине пришлось вытащить с полки десяток тяжелых, как кирпичи, томов, чтобы добраться до нее. Коробка была старой, из-под обуви ленинградской фабрики «Скороход». Перевязанная выцветшей бечевкой. Капсула времени.
Сердце застучало быстрее. Она поставила коробку на пол и развязала узел.
Внутри, на слое пожелтевшей ваты, лежали орденские колодки деда, значок выпускника МВТУ, его старый комсомольский билет. Реликвии советского человека. Но под ними, на самом дне, лежала пачка писем.
Они были не похожи на официальные бумаги. Это были тонкие почтовые конверты, адресованные разным людям в разные города. Но все они были написаны одним почерком. Не бисерным, аккуратным почерком деда, а другим — размашистым, энергичным, с летящими, острыми буквами. Почерком ее бабушки.
Марина достала одно письмо. Бумага была тонкой, почти папиросной. Чернила выцвели, стали бледно-фиолетовыми. Письмо было адресовано некой Вере Степановой в Ленинград.
«Верка, привет! Пишу тебе на лекции по истмату. Тоска смертная. Старик Буркин уже час рассказывает нам про гегелевскую триаду на примере развития парового двигателя. Если бы Гегель это слышал, он бы в гробу провертелся три раза — тезис, антитезис, синтез. Я сижу на последней парте и читаю втихаря «Доктора Живаго», которого мне вчера дал один знакомый. Верка, это бомба! Это такая свобода, такая метель, такой воздух! После этого дышать нашим казенным кислородом просто невозможно. Как ты там? Как твой диплом? Не раскисай. Прорвемся! Твоя Анька».
Марина опустила письмо. Анька? Ее бабушка, Анна Петровна, которую она всю жизнь знала как образец сдержанности и такта, подписывалась «Анька»? И читала на лекциях по истмату запрещенного Пастернака?
Она достала другое письмо. Адресовано в Новосибирск, Игорю Печерскому.
«Игорь, ты спрашиваешь, что я думаю о процессе над поэтами. А что тут думать? Это не суд. Это ритуальное заклание. Они судят не слова, они судят воздух, которым мы дышим. Они боятся не рифм, они боятся свободы, которая в этих рифмах звенит. Вчера спорила до хрипоты со своим одним знакомым инженером. Умнейший человек. Голова — как дом советов. Может рассчитать траекторию любой кометы. Но он искренне не понимает, чего я так кипячусь. «Они нарушили закон, — говорит он. — А закон один для всех». Я ему про дух, а он мне про букву. Я ему про совесть, а он мне про Уголовный кодекс. Иногда мне кажется, что он гениальный раб. Его мозг свободен, как птица, но душа его сидит в клетке из «надо» и «нельзя». И самое страшное — он, кажется, даже не замечает решеток. Жму руку. А.».
Марина отложила и это письмо. «Знакомый инженер». Сомнений не было. Она держала в руках недостающую часть уравнения. Мнение второй стороны. И это мнение было беспощадным.
Она читала письмо за письмом. Из этих выцветших, пахнущих пылью строчек на нее смотрела совершенно другая женщина. Язвительная, умная, бесстрашная. Девушка, которая читала тамиздат, слушала по ночам «Свободу», презирала партийных функционеров и верила, что «прорвемся».
Последнее письмо в пачке было без конверта. Просто сложенный вчетверо лист. Почерк был тот же, но буквы были мельче, торопливее.
«Верка, я выхожу замуж. За него. За моего «гениального раба». Не спрашивай, почему. Ты не поймешь. Никто не поймет. Я и сама не до конца понимаю. Может, потому что он единственный честный человек из всех, кого я знаю. Он честен перед своей формулой. Перед своей работой. И он несчастен. Так глубоко и тотально, как может быть несчастен только очень умный и очень порядочный человек, родившийся не в свое время. Я не смогу его изменить. Я не смогу его спасти. Но, может быть, я смогу построить для него дом. Крепость. Место, где его не достанут все эти генералы с глазами-пуговицами. Я ухожу в подполье, Верка. В самое глубокое, какое только можно придумать, — в советскую семью. Это моя личная эмиграция. Не пиши мне больше по старому адресу. Теперь все будет по-другому».