Глава 29: Цена правды.
Исповедь Анны Петровны не принесла облегчения. Она была похожа на взрыв, который, оглушив всех, оставил после себя лишь звенящую, контуженную тишину и дымящиеся руины. Все маски были сорваны. Все скелеты извлечены из шкафов. И правда, которую они так отчаянно искали, оказалась радиоактивной. Она отравляла воздух, которым они дышали.
Больше всех пострадал Виктор. Он сидел в кабинете отца, окруженный призраками его прошлого, и не мог найти себе места. Он бродил от стола к стеллажам, брал в руки то логарифмическую линейку, то черновик самоубийственного письма, то тетрадь со стихами. Он пытался совместить эти артефакты, пытался собрать из них цельный образ, но тот рассыпался у него в руках.
Его мир рухнул. Вся его жизнь, его личность, его сорокалетний бунт были построены на простом, как второй закон Ньютона, фундаменте: «Я — не он». Он был анти-отцом. И когда фигура отца рассыпалась, превратилась в свою противоположность, фигура Виктора тоже потеряла опору. Он повис в пустоте. Если он — не анти-отец, то кто он тогда? Школьный учитель из Клинцов, который проиграл свою жизнь в войне с ветряной мельницей?
Марина наблюдала за ним с нарастающей тревогой. Ее прагматичный, юридический ум уже оправился от шока и начал анализировать последствия. У них на руках была история. Большая, трагическая, настоящая. И был человек, который хотел ее рассказать, — историк Сомов.
Она нашла отца на балконе. Он курил, глядя в серую московскую хмарь.
— Нам нужно решить, что делать дальше, — сказала она, вставая рядом.
Виктор не обернулся.
— А что тут делать? — хрипло ответил он. — Жить с этим. Как-то.
— Я не об этом, — сказала Марина. — Я о Сомове. И об архиве. Мы не можем просто запереть все это обратно в стол. Эта история больше не принадлежит только нам.
Виктор горько усмехнулся.
— Хочешь продать ее? Историку этому? Пусть напишет книжку «Трагедия советского инженера»? Устроим папочке посмертную славу. Он бы оценил.
— Это не о славе, — твердо сказала Марина. — Это о справедливости. И о правде. Он заслужил, чтобы люди узнали, кем он был на самом деле. И через что ему пришлось пройти. И бабушка… — она замолчала, подбирая слова. — Она тоже заслужила. Она заслужила, чтобы ее жертва не осталась похороненной в этой квартире.
Виктор затянулся сигаретой так глубоко, что она затрещала.
— Какая, к черту, справедливость, Марина? Какая правда? Ты думаешь, кто-то это поймет? Все увидят только то, что захотят. Одни скажут — герой, который боролся с режимом. Другие — предатель, который пытался саботировать оборонный проект. Третьи — слабак, который испугался и отступил. Они возьмут его жизнь, препарируют ее, вывернут наизнанку и наклеят свои дурацкие ярлыки! Они убьют его еще раз! Я не позволю.
Он говорил с яростью, но это была уже не ярость бунта. Это была ярость отчаяния. Он пытался защитить своего новообретенного, сложного, трагического отца от того самого мира, который его и сломал.
— А что предлагаешь ты? — спросила Марина. — Сжечь все, как ты и хотел? Сделать вид, что мы ничего не знаем? Продолжить жить во лжи? Твоя война закончилась, папа. Но это не значит, что нужно закапывать в землю и павших, и знамена.
Она достала из кармана телефон. Нашла номер Сомова.
— Я позвоню ему, — сказала она. — Я не буду ничего обещать. Я просто поговорю. Узнаю, что он предлагает. Какие гарантии. Это моя работа — читать договоры между строк. И я не позволю никому осквернить эту историю. Я тебе обещаю.
Виктор смотрел на нее. На свою дочь, которую он почти не знал. На эту деловую, жесткую, прагматичную женщину в дорогом костюме. И он видел в ней сейчас не московскую хищницу, а единственного человека, который способен довести это дело до конца. Не на эмоциях. А с холодной головой.
Он ничего не ответил. Он просто отвернулся и снова уставился на город. И это молчание было знаком согласия.
Марина набрала номер.
— Эдуард Григорьевич? Здравствуйте. Это Марина Павлова. Я думаю, нам пора встретиться.
Она договорилась о встрече на следующий день. В нейтральном месте. В кафе в центре города.
Вернувшись на кухню, она увидела Анну Петровну. Она сидела за столом и перебирала старые фотографии из того самого, бордового альбома. Она выкладывала их на стол, как пасьянс. Молодые, серьезные лица студентов. Пикники. Демонстрации. И в центре — та самая, маленькая фотография, с которой все началось. Она и он. На солнечной набережной.
— Ты правильно делаешь, — сказала Анна Петровна, не поднимая головы. — Это должно быть рассказано. Иначе все было зря. Моя жизнь. И его смерть.
Она говорила тихо, но в ее голосе была твердость. Твердость человека, который прошел через ад и больше ничего не боится.
Марина села напротив. Она взяла в руки ту самую фотографию. Улыбающийся, растерянный юноша. И девушка с загадочной улыбкой и вызовом во взгляде.
Она вдруг поняла, что Сомов прав. Это была не просто семейная история. Это была история страны, запечатленная в двух судьбах. История поколения, которое мечтало о свободе, но было вынуждено строить тюрьму.
И у этой истории была цена. Цена, которую они только начинали понимать.
— Мы справимся, бабушка, — тихо сказала Марина.