Виктор уже сидел в комнате, на стуле у книжного шкафа. Он сидел так прямо, что это выглядело неестественно, как будто проглотил аршин. Он был здесь по собственному желанию. Не как участник, а как наблюдатель. Как представитель потерпевшей стороны, который пришел посмотреть в глаза обвиняемому.
Анна Петровна не вышла. Она осталась в своей спальне. Ее молчаливое присутствие за стеной ощущалось почти физически.
Сомов не сел в кресло деда. Он сел на простой стул напротив, который Марина принесла с кухни. Он соблюдал дистанцию. Он не был хозяином. Он был гостем в чужой памяти.
Он достал из портфеля только блокнот в твердом черном переплете и простую шариковую ручку.
— С чего начнем? — спросил он, глядя на Марину.
— С этого, — она подвинула к нему тетрадь-дневник.
Он не стал торопливо хватать ее. Он смотрел на нее несколько секунд, как на редчайший экспонат. Потом осторожно, двумя руками, взял и положил перед собой.
И начался сеанс.
Это не было похоже ни на допрос, ни на интервью. Это было похоже на работу реставратора, который слой за слоем снимает вековую копоть с фрески.
Сомов читал. Он читал медленно, вдумчиво. Его лицо не выражало никаких эмоций. Он не цокал языком, не качал головой. Он просто впитывал текст. Иногда он останавливался, доставал из кармана очки в тонкой металлической оправе и перечитывал абзац еще раз. Потом делал короткую пометку в своем блокноте.
Он прочитал всю тетрадь от корки до корки. Это заняло почти час. В кабинете стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц и скрипом его ручки.
— Спасибо, — сказал он, аккуратно закрыв тетрадь. — Это бесценно.
Затем он повернулся к Виктору. Виктор напрягся.
— Виктор Дмитриевич, — сказал Сомов спокойно. — Ваш отец пишет, что в шестьдесят третьем году он подарил вам на день рождения модель самолета «Ту-104». Вы ее собирали вместе. Он пишет, что вы тогда перепутали детали шасси, и он на вас накричал. А потом всю ночь не спал, переживал. Вы помните этот самолет?
Виктор молчал. Его лицо окаменело. Он смотрел в одну точку.
— Я не помню, — глухо сказал он.
Сомов не стал настаивать. Он просто сделал пометку в блокноте.
— А я помню, — раздался тихий голос из дверного проема.
Анна Петровна стояла на пороге. Она все-таки не выдержала.
— Он не накричал, — сказала она, глядя на Сомова. — Он просто сказал: «Думай, Виктор. Инженер должен сначала думать, а потом делать». А Витя обиделся и убежал. А самолет Дмитрий дособирал ночью один. Он стоял у Вити на полке до самого отъезда в Новосибирск.
Она сказала это и снова исчезла, оставив в комнате звенящее эхо своего голоса.
Виктор сидел бледный как полотно. Он помнил. Конечно, он помнил. Он помнил свой гнев, свою обиду. Но он совершенно не помнил, что отец потом всю ночь собирал эту модель.
Сомов снова сделал пометку. Потом он взял папку с письмом Брежневу. Он так же внимательно изучил чертежи, прочитал текст.
— Классический почерк гения, — пробормотал он себе под нос, глядя на чертежи. — Простота и эффективность. Он действительно нашел способ «ослепить» систему, не нарушая ее основной функции. Удивительно.
Потом он повернулся к Марине.
— Марина Викторовна. Когда вы были маленькой и приходили сюда, в кабинет, что вы чувствовали? Какой был главный запах? Какое ощущение?
Вопрос застал ее врасплох. Она ожидала вопросов о фактах, о датах, о документах.
— Я… я не знаю, — растерянно ответила она. — Запах табака. И порядка. И еще… ощущение… силы. Как будто я входила в храм. Мне было немного страшно.
— Страшно или торжественно? — уточнил он.
— И то, и другое, — призналась она.
Сомов кивнул, снова что-то записывая.
— Спасибо. Это очень важно.
Первый сеанс длился три часа. Три часа он задавал им странные, выбивающие из колеи вопросы. Он не спрашивал их мнения. Он спрашивал их воспоминания. Он заставлял их вспоминать вкусы, запахи, ощущения. Он вытаскивал из глубин их памяти крошечные, казалось бы, незначительные детали: какого цвета был абажур у лампы, скрипела ли половица у окна, какие книги всегда лежали у него на прикроватной тумбочке.
Он не был историком. Он был археологом душ.
Когда он ушел, оставив их в полном изнеможении, Марина поняла его метод. Он собирал не просто факты. Он собирал контекст. Он пытался воссоздать не только биографию, но и атмосферу, в которой жил и дышал Дмитрий Павлов. Он пытался понять, из какого воздуха была соткана его трагедия.
Виктор подошел к окну.
— Самолет… — прошептал он. — Я ведь и правда его сломал. Назло.