Глава 34: Побочная ветвь.
Сеансы с Сомовым превратились в странный, болезненный ритуал. Квартира, еще недавно бывшая полем боя, стала похожа на кабинет психоаналитика, куда вся семья ходит на групповую терапию. Только кушеткой было старое кожаное кресло деда, а вместо доктора был спокойный, бесстрастный историк с блокнотом.
Они продвигались медленно. Сомов, как опытный сапер, не торопился. Он аккуратно, шаг за шагом, разминировал их память. Сегодня они работали с письмами Анны Петровны. Он читал их вслух, своим ровным, безэмоциональным голосом, и этот голос, как скальпель, вскрывал старые, зарубцевавшиеся раны.
«…иногда мне кажется, что он гениальный раб. Его мозг свободен, как птица, но душа его сидит в клетке из «надо» и «нельзя»…».
Виктор слушал и вздрагивал, как от удара. Он сам говорил почти то же самое о своем отце. Только с ненавистью. А она говорила это с болью и любовью.
Марина сидела рядом, исполняя роль молчаливого наблюдателя и гаранта. Она следила за тем, чтобы Сомов не переходил границ, но он и не пытался. Он был предельно корректен. Он не давал оценок. Он просто фиксировал факты.
В тот момент, когда он дочитал последнее, самое страшное письмо — «Я ухожу в подполье, Верка…» — в дверь позвонили.
Звонок был неуверенным, почти робким. Один короткий, вопросительный трель. Он так не вязался с деловитыми звонками Сомова, что все трое вздрогнули.
— Я открою, — сказала Марина, благодарная за возможность прервать это мучительное погружение.
Она посмотрела в глазок и замерла. На лестничной клетке стоял парень. Лет двадцати, не больше. В мешковатой толстовке с капюшоном, накинутым на голову, с огромными наушниками на шее и большим рюкзаком за плечами. Он был похож на инопланетянина, по ошибке телепортировавшегося в этот старый московский подъезд. Он переминался с ноги на ногу и выглядел таким же растерянным, как и она.
— Вам кого? — спросила Марина через дверь.
Парень вздрогнул.
— Я… мне нужна квартира Павловых, — сказал он неуверенно. Голос был молодой, еще не до конца сломавшийся.
— Я вас слушаю.
— Меня зовут Егор. Егор Павлов. Я… внук.
Марина медленно открыла дверь. Внук? У Виктора был еще один сын, от третьего брака. Она почти забыла о его существовании.
Она смотрела на него, и ее мозг юриста мгновенно начал сканировать. Рост, черты лица, форма ушей. Похож. На Виктора в молодости. И на того, другого, улыбающегося Дмитрия с фотографии. Генетический код был налицо.
— Проходи, — сказала она, отступая.
Егор неуверенно шагнул в прихожую. Он с любопытством и опаской оглядывал старый гобелен, трещину на потолке. Он был похож на персонажа компьютерной игры, попавшего в новую, неизведанную локацию.
В этот момент из кабинета вышел Виктор, привлеченный голосами.
— Марина, кто там?
Он увидел парня в толстовке. И замер. Его лицо за секунду сменило несколько выражений: недоумение, узнавание, шок. И вина. Всепоглощающая, безмерная вина.
— Егор? — прошептал он.
Парень посмотрел на него.
— Привет, пап.
Это было похоже на сцену из немого кино. Отец и сын, которые не виделись пять лет, смотрели друг на друга как на пришельцев. А между ними стояла Марина, их сводная сестра и племянница, и чувствовала себя персоналом музея, у которого во время экскурсии вдруг ожил один из экспонатов.
Из кабинета выглянул Сомов. Его лицо, как всегда, было непроницаемым. Но в глазах блеснул огонек профессионального интереса. Новый источник. Непредвиденный.
— Пойдем, — сказала Марина, нарушая оцепенение. — Пойдем в комнату.
Она провела Егора в кабинет. Он вошел и замер на пороге, оглядывая стеллажи с книгами, кульман, стол, заваленный бумагами. Он увидел незнакомого мужчину в строгом костюме, который внимательно на него смотрел.
— У вас тут… серьезно, — сказал он, и в его голосе прозвучало уважение геймера к хорошо продуманному командному центру.
— Егор, это… — начал Виктор, но слова застряли у него в горле.
— Эдуард Григорьевич, — представился Сомов, вставая. — Историк.
— Я… я, наверное, не вовремя, — пробормотал Егор, чувствуя, что он вторгся во что-то важное, ему непонятное. — Я просто… я тут квест выполнял.
— Какой квест? — не поняла Марина.
Егор достал свой телефон. Он чувствовал себя неловко, как будто пришел на заседание академии наук с комиксом.
— Я тут погуглил, — сказал он, глядя в экран. — Про деда. Про Дмитрия Павлова. Сначала ничего не нашел. А потом… в общем, я пошел в библиотеку. В настоящую. С карточками.
Он нашел ту самую фотографию страницы из старого сборника. Он увеличил ее и протянул телефон Виктору.
— Вот. Смотри.
Виктор взял телефон. Он прочитал биографическую справку. Он дошел до строчки: «…за проявленное неортодоксальное мышление и попытку саботажа ключевого оборонного проекта…».
Он поднял на сына глаза. Его руки дрожали.
— Где ты это взял? — прошептал он.
— В библиотеке, — повторил Егор. — В каком-то старом журнале. Я подумал… это круто. Саботаж. Я подумал, что должен приехать. Просто… узнать.
Он стоял посреди комнаты, этот мальчик из другого, цифрового мира. Он приехал не на похороны. Он приехал не из чувства долга. Он приехал, потому что его зацепила история. Потому что он увидел в своем неизвестном деде не просто родственника, а персонажа. Героя. Бунтаря.
Сомов смотрел на эту сцену с нескрываемым восхищением ученого, который стал свидетелем уникального природного явления. Побочная ветвь генеалогического древа. Потерянное поколение. Внук, который никогда не видел деда, но нашел его след там, где никто не искал, — в пыльных архивах, в аналоговом мире.
Марина посмотрела на отца. Он смотрел то на телефон, то на своего внезапно обретенного сына. И она увидела, как в его выжженных глазах что-то меняется.
Этот мальчик, этот «сорняк у дороги», сам, без их помощи, нашел ту же самую правду. Он принес им недостающий фрагмент. Внешнее подтверждение их семейной тайны.