Марина вышла последней. Она обвела взглядом эту новую, тихую сцену. Отец, который впервые за много лет пьет нормальный кофе. Брат, который использует свой мощный интеллект не для виртуальных побед, а для реальных поисков. Это было хрупко. Это было ненадежно. Но это было.
Она не стала торопить события. Она не стала звонить Сомову. Она поняла, что перед тем, как выносить свою историю во внешний мир, им нужно было с ней сжиться. Ощупать ее. Принять.
— Штаб, на построение, — сказала она тихо, но так, чтобы ее услышали все.
Через пять минут они снова были в кабинете. Но атмосфера была другой. Это была не комната для допросов и не мемориал. Это была мастерская.
— Итак, — сказала Марина, беря на себя привычную роль модератора. — У нас есть разрозненные материалы. Дневник. Письма. Протоколы. Аудиозапись. Фотографии. Это все нужно систематизировать. Создать единую хронологию.
Она посмотрела на отца.
— Папа. Ты физик. Ты единственный из нас, кто может понять его чертежи. Его научную работу. Я хочу, чтобы ты просмотрел все технические документы. Не как сын. А как коллега. Попробуй понять логику его мысли. Может, там есть что-то, чего мы не видим.
Виктор посмотрел на стол, на стопки бумаг, которые всю жизнь были для него символом отчуждения и тирании. И впервые он увидел в них не проклятие, а вызов. Задачу. Ту самую, которую он любил решать в юности, пока отец не отбил у него эту любовь. Он молча кивнул.
— Егор, — Марина повернулась к брату. — Твоя задача — внешний контур. Марк Эпштейн и его архив. Дочери Веры Степановой. Сын Игоря Печерского. Нам нужны их воспоминания, их взгляд со стороны. Попробуй связаться с ними. Корректно. Вежливо. Скажи, что пишется книга. Не дави. Просто закинь удочку.
Егор удовлетворенно кивнул. Его квест получил новые цели.
— А я, — сказала она, — займусь юридической и административной частью. Связь с Сомовым, подготовка материалов, общая координация.
Они приступили к работе. Впервые за все это время они были не просто семьей, собравшейся по печальному поводу. Они были командой. У каждого была своя роль, своя зона ответственности.
Виктор, надев очки отца, которые на удивление ему подошли, склонился над чертежами. Марина видела, как постепенно менялось выражение его лица. Раздражение и скука уступали место профессиональному любопытству, а затем — азарту. Он что-то бормотал себе под нос, чертил на листке бумаги формулы. Он говорил с отцом на единственном языке, который тот признавал, — на языке науки.
Егор строчил письма, погрузившись в свою стихию. Он вычислял людей по обрывкам данных с виртуозностью, которой позавидовал бы любой сыщик.
Марина создавала на ноутбуке структуру будущего архива: папки, файлы, гиперссылки.
Они работали молча, и это молчание было рабочим, наполненным, созидательным.
В полдень в дверях кабинета появилась Анна Петровна. Она не стала, как раньше, молча стоять на пороге. Она вошла.
— Обед скоро, — сказала она. И добавила, помедлив: — Я блинов напекла. С творогом. Как Дима любил.
Виктор поднял голову от чертежей. Его глаза расширились.
— Блинов? — переспросил он. — Я… я не ел твоих блинов лет тридцать, наверное.
— Значит, поешь, — просто сказала Анна Петровна и вышла.
Обед был похож на чудо. На тонкой фарфоровой тарелке, которую достали из глубин серванта, лежала горка румяных, кружевных блинов. Пахло топленым маслом и чем-то неуловимо далеким. Детством.
Они ели молча. И в этой тишине не было неловкости. Было только тепло. Тепло домашней еды. Тепло общего стола. Они были семьей, которая вместе обедает. Это было так просто. И так невероятно.
После обеда они вернулись в кабинет. И работа пошла по-другому. Легче. Свободнее.
К вечеру у них были первые результаты. Виктор, сияя, как студент, сдавший трудный экзамен, объявил, что он, кажется, понял суть «избыточного предложения» отца. Это была гениально простая идея, которая делала всю систему слежки на порядок сложнее и дороже, почти бессмысленной.
Егор сообщил, что ему ответила одна из дочерей Веры Степановой. Она помнила «тетю Аню» и ее мужа, «мрачного гения». И у нее сохранилось несколько писем матери того периода.
Марина закончила составлять хронологическую таблицу жизни, работы и борьбы Дмитрия Павлова.
Она посмотрела на свою семью. На увлеченного отца. На сосредоточенного брата. На бабушку, которая тихо сидела в кресле и вязала, впервые за много дней взяв в руки спицы.
«Точка сохранения», — подумала она. Вот она.
Она взяла телефон. Набрала номер Сомова.
— Эдуард Григорьевич, — сказала она, когда он ответил. — Это Марина. Мы готовы. Можете приезжать завтра. Мы начинаем работать. По-настоящему.