Глава 42: Брифинг.
Сомов вошел в ту же квартиру, но попал в другое место. Еще несколько дней назад это было пространство скорби, минное поле из застарелых обид и невысказанных упреков. Теперь это был штаб. Деловой, сосредоточенный, почти гудящий от невидимой умственной работы.
Он сразу почувствовал эту перемену. В том, как встретила его Марина — не как хозяйка дома, а как управляющий партнер, встречающий коллегу. В том, как кивнул ему Виктор, сидевший за столом деда, — не с враждебностью, а с хмурой, деловитой сосредоточенностью. В том, как оторвался от монитора Егор и посмотрел на него быстрым, оценивающим взглядом.
— Эдуард Григорьевич, присаживайтесь, — сказала Марина, указав ему на стул. — Мы подготовили для вас краткий отчет о проделанной работе.
Сомов сел, стараясь не выдать своего изумления. Он шел сюда, чтобы продолжать свои осторожные раскопки в их памяти, а попал на планерку.
— Я вас слушаю, — сказал он, доставая свой неизменный блокнот.
— Начнем с технической части, — Марина посмотрела на отца. — Папа, тебе слово.
Виктор кашлянул. Он чувствовал себя неловко. Впервые за десятилетия ему нужно было выступать в роли не вечного оппозиционера, а эксперта. Он взял в руки несколько листов, испещренных формулами и схемами.
— Если в двух словах, — начал он, и в его голосе не было ни капли прежней надрывной иронии, — то предложение отца, которое в протоколе назвали «избыточным», было не просто избыточным. Это была диверсия. Красивая, элегантная, абсолютно дьявольская по своей сути диверсия.
Он говорил, и Сомов слушал, затаив дыхание. Виктор объяснял суть проекта «Колпак» так, как мог объяснить только физик — просто, наглядно, на пальцах. Он сравнивал систему с гигантским, сверхчувствительным микрофоном, который улавливает все. А предложение деда — это не попытка выключить микрофон. Это попытка встроить в него сложнейший фильтр, который бы отсекал «бытовой шум» — слабые сигналы от кустарных радиопередатчиков и коротковолновых приемников.
— Он предлагал, — Виктор увлекся, его глаза горели, — научить систему отличать рев взлетающей баллистической ракеты от шепота на кухне. Но он сделал это так… так сложно, так виртуозно, что реализация его предложения потребовала бы полной перестройки всей архитектуры проекта. Увеличения вычислительных мощностей в десятки раз. Это сделало бы весь проект экономически невыгодным. Он не спорил с ними. Он не протестовал. Он просто предлагал решение, которое было настолько гениальным и настолько дорогим, что оно хоронило саму идею тотальной слежки под предлогом ее усовершенствования. Это был саботаж под видом новаторства.
Он закончил и откинулся на спинку кресла. Он был горд. Он был горд своим отцом. По-настоящему, впервые в жизни.
Сомов молча писал в своем блокноте.
— Это… это невероятно, — наконец сказал он. — Это объясняет их реакцию. Они поняли, что он делает. Но не могли обвинить его прямо, потому что с технической точки зрения его предложение было безупречным.
— Именно, — кивнул Виктор.
— Теперь по внешнему контуру, — деловито сказала Марина, передавая слово Егору.
Егор развернул к Сомову экран ноутбука.
— Я связался с внуком Марка Эпштейна. Он прислал еще несколько фотографий и обещал поискать другие аудиозаписи. Также я нашел контакты дочерей Веры Степановой, в замужестве Рокотовой. Обе живут в Москве. Старшая, Елена, согласилась поговорить. Она сказала, что помнит «тетю Аню» и ее «мрачного, но очень умного мужа». Она сказала, что у ее матери в дневнике есть записи о них. Она готова встретиться.
Сомов кивнул.
— Отлично. Это очень ценный свидетель.
Они работали так около двух часов. Это был настоящий мозговой штурм. Они выдвигали гипотезы, проверяли их по документам, намечали новые линии поиска. Сомов из исследователя превратился в равного партнера. Он делился своими знаниями архивной работы, подсказывал, где еще можно искать следы.
— Есть один вопрос, который мне не дает покоя, — сказал он, обращаясь к Виктору. — Зачем так сложно? Он мог предложить более простое, более грубое решение. Зачем нужна была эта виртуозность, эта красота?
Виктор пожал плечами.
— Гонор гения. Он хотел не просто сломать их игрушку, а сделать это элегантно. Показать им их тупость.
— Нет, — раздался тихий голос из дверного проема.
Анна Петровна стояла на пороге, как всегда, безмолвная и незаметная. Она вошла в комнату. Подошла к столу. Взяла в руки один из чертежей деда, покрытый формулами.
— Потому что это было красиво, — сказала она, глядя на Сомова. — В тот вечер, когда он придумал это решение, он пришел домой почти счастливый. Впервые за много месяцев. Он не сказал мне ни слова о работе. Он просто посадил меня за стол и начал рисовать на салфетке эти ваши синусоиды. Он говорил: «Смотри, как изящно. Как музыка. Из хаоса — гармония». Я ничего не понимала. Но я видела, что он не просто решает техническую задачу. Он пишет поэму. Формулами. Это было его последнее стихотворение. И он хотел, чтобы его понял хотя бы один человек. Я.
Она положила чертеж на стол и вышла.