Глава 5: Прибытие бунтаря.
Тишина в квартире стала плотной, осязаемой. Она больше не кричала, как в момент свиста чайника, а просто была — тяжелая, как свинцовое одеяло, которым накрыли дом вместе со всеми его обитателями. Марина заварила чай в старых чашках с синими цветами, поставила на стол вазочку с окаменевшим печеньем. Анна Петровна так и не сдвинулась с места. Она смотрела в одну точку, и ее неподвижность была эпицентром этого паралича.
Резкий, требовательный звонок в дверь разорвал оцепенение. Он прозвучал, как выстрел. Марина вздрогнула. Анна Петровна медленно моргнула, словно пробуждаясь от долгого сна, но не повернула головы. Марина пошла открывать. Она знала, кто это.
На пороге стоял ее отец.
Она не видела его почти два года, и за это время он будто усох, впитался сам в себя. Некогда широкие плечи, которые в детстве казались ей самыми надежными в мире, поникли под тяжестью серого, заношенного пальто. Лицо, которое она помнила вечно ироничным, насмешливым, сейчас было просто усталым. Глубокие морщины у рта, сетка капилляров на щеках, глаза, выцветшие, как старые джинсы, в которых он, казалось, жил. Он пах поездом — смесью угля, металла и чужого пота.
Он смотрел не на нее, а поверх ее головы, вглубь коридора, словно ожидал увидеть там кого-то другого. Того, с кем он вел свою войну последние сорок лет.
— Приехал, — сказал он. Это был не вопрос и не приветствие. Просто фиксация факта своего прибытия в пространстве.
— Проходи, — ответила Марина, отступая.
Виктор вошел. Он неловко снял пальто, повесил его рядом с безупречно скроенным кашемиром Марины. Их пальто на одной вешалке выглядели как представители двух враждующих цивилизаций, вынужденных заключить временное перемирие. Он оглядел прихожую. Гобелен с оленями. Трещина на потолке в форме Южной Америки. Запах. Этот запах он мог бы узнать с закрытыми глазами в любой точке планеты. Запах его тюрьмы. Запах дома.
Он прошел в комнату. Взгляд его сразу наткнулся на мать. Она сидела в кресле отца. Этот факт ударил его сильнее, чем ударило бы самое громкое рыдание. Она заняла его место. Вакансия была закрыта.
— Здравствуй, мама, — сказал он тихо.
Анна Петровна медленно, очень медленно повернула к нему голову. Она окинула его долгим, тяжелым взглядом. Она не осматривала его, не оценивала. Она просто смотрела, как смотрят на предмет, который долго отсутствовал и чье возвращение уже не имеет значения. В ее глазах не было ни упрека, ни радости, ни даже скорби. Только бесконечная, выжженная усталость.
— Приехал, — повторила она его же слово, только в ее устах оно прозвучало как эпитафия. — Раздевайся. Чай на кухне.
И она отвернулась, снова устремив свой взгляд в черный прямоугольник телевизора.
Все. Аудиенция была окончена.
Виктор остался стоять посреди комнаты. Он приехал сюда, как на поле боя. Он был готов к крикам, к обвинениям, к старым, как мир, претензиям: «Ты его не любил!», «Ты его не уважал!», «Тебя даже не было рядом!». Он приготовил в ответ свои, не менее старые и острые, контраргументы. Он приехал сражаться с тенью отца, а вместо этого наткнулся на вакуум. Его сорокалетняя война закончилась капитуляцией противника, о которой ему даже не сообщили.
Марина наблюдала за ним со стороны. Она видела, как осунулось его лицо, как растерянно он переминается с ноги на ногу, не зная, куда деть свои большие, неловкие руки. Ее отец, вечный бунтарь, саркастичный интеллектуал, сейчас выглядел как подросток, которого отчитали перед всем классом. И она впервые за много лет почувствовала к нему не раздражение, а укол почти материнской жалости.
— Я заказала все в ритуальной службе, — сказала она ровным, деловым тоном, чтобы разбить эту невыносимую тишину. — Завтра утром нужно будет съездить в морг для опознания. Я поеду сама. Похороны послезавтра.
Он кивнул, благодарный за эти конкретные, земные слова. Они были якорем в этом море иррационального молчания.
— Хорошо, — сказал он. — Деньги….
— Не нужно. Я все оплачу, — отрезала она.