Глава 43: Встреча с прошлым.
Встреча с Еленой Рокотовой, старшей дочерью Веры Степановой, была назначена в той же безликой кофейне. Марина настояла на том, чтобы поехать одной. Это была ее территория, ее правила игры. Она была юристом, ведущим деликатные переговоры.
Елена Рокотова оказалась полной, энергичной женщиной лет шестидесяти, с громким голосом и живыми, любопытными глазами. Она была совсем не похожа на тот образ «подруги диссидентки», который сложился у Марины. Она была успешным врачом-педиатром, женой профессора, матерью двоих детей. В ней не было ничего от богемного прошлого.
— Марина Викторовна? — она протянула пухлую, ухоженную руку. — Елена. Очень приятно. Вы знаете, когда мне позвонил ваш брат… этот мальчик, Егор… я сначала подумала, что это какой-то розыгрыш. А потом вспомнила. Мама действительно дружила с Анной Павловой. В юности. Она ее звала Анька-вострушка. За острый язык.
Они сели за столик. Елена заказала себе капучино с пышной пенкой и пирожное. Она явно чувствовала себя здесь как дома.
— Вы сказали, у вас сохранились дневники вашей матери? — начала Марина, решив не ходить вокруг да около.
— Дневники — это громко сказано, — отмахнулась Елена. — Так, записные книжки. Она вела их всю жизнь. Просто мысли, наблюдения. Но я помню, она рассказывала про вашу бабушку. Для нее это было… потрясение.
— Что именно?
— То, что она вышла замуж за вашего деда. Понимаете, — Елена подалась вперед, понизив голос, — в их кругу это было не принято. Они все были… ну, вы понимаете. Антисоветчики. Шестидесятники. А ваш дед был из другого теста. Он был человек системы. Правильный. Успешный. Они его считали… ну, не врагом, но… чужим. И вдруг Анька, их пламенная трибуна, их совесть, выходит за него замуж. Это был шок. Все решили, что она предала.
Марина молча слушала. Она смотрела на эту благополучную, уверенную в себе женщину и пыталась представить ее мать — ту самую Веру, которой ее бабушка писала отчаянные письма.
— Мама с ней перестала общаться после этого, — продолжала Елена. — Не по своей воле. Ваша бабушка сама оборвала все контакты. Написала то последнее письмо… Я его нашла. Вот.
Она достала из сумочки старый, пожелтевший лист, сложенный вчетверо, и протянула его Марине. Это была копия. Марина узнала размашистый почерк бабушки. «Я ухожу в подполье, Верка…».
— Мама плакала, когда перечитывала его, — сказала Елена. — Она говорила: «Я думала, она нас предала. А она просто выбрала любовь. Или неволю. Черт их разберет, этих гениев».
Марина аккуратно сложила листок и убрала в папку.
— Ваша мама… она что-нибудь еще рассказывала? О деде?
— Почти ничего. Только то, что он был «мрачным гением». И что он был безумно влюблен в Анну. А она… она его то ли любила, то ли жалела. Мама говорила, что так и не поняла. Но она помнила одну историю.
Елена отпила капучино, смакуя пенку.
— Это было еще до их свадьбы. Они как-то все вместе пошли в поход. С палатками, с гитарой, все как положено. И вот вечером, у костра, начались, как обычно, споры о политике. О режиме. О свободе. Все кричали, махали руками. А ваш дед сидел молча и просто слушал. А потом, когда все уже выдохлись, он взял гитару. Все думали, он сейчас споет что-нибудь комсомольское, назло. А он… он вдруг начал играть Баха. Чакону. На простой, семиструнной гитаре.
Елена замолчала.
— Мама говорила, что это было самое сильное антисоветское выступление, которое она слышала в своей жизни. Все замолчали. Сидели, как пришибленные. В этой музыке было столько тоски, столько боли, столько… такой высоты духа, что все их кухонные споры показались мышиной возней. Он ничего не сказал. Он просто сыграл. И все всё поняли. Что он не с ними. Но он и не с ними. Он был один. В своем мире, где есть только он и Бах. И еще, наверное, ваша бабушка.
Марина слушала, и у нее перехватило дыхание. Эта маленькая деталь, этот штрих к портрету был важнее любых документов. Он объяснял все. Его молчание. Его отстраненность. Его внутренний мир, в который не было входа никому.
— После этого мама поняла, почему Анна его выбрала, — закончила Елена. — Она сказала: «Он был единственным настоящим аристократом среди нас, плебеев».
Она доела свое пирожное и посмотрела на часы.
— Ну, вот, собственно, и все, что я знаю. Надеюсь, я вам помогла.
— Вы не представляете, насколько, — искренне сказала Марина.
Когда она вернулась в квартиру, ее встретила тишина. Но это была уже не тишина скорби. Это была тишина работающей мысли.
Она вошла в кабинет. Виктор, Егор и Анна Петровна сидели за столом и что-то обсуждали. Увидев ее, они замолчали.
— Ну что? — спросил Виктор.
Марина не стала пересказывать весь разговор. Она просто сказала:
— Он играл Баха. На гитаре. У костра.