Глава 45: Берлинский филиал.
Для Ольги список фамилий, присланный Мариной, стал спасательным кругом. Он превратил ее абстрактную, пронизанную чувством вины тоску в конкретную, осмысленную задачу. Ее студия, еще вчера казавшаяся тюрьмой из недоделанных инсталляций, мгновенно стала штабом «берлинского филиала» проекта «Колпак». Она забросила свои радиоприемники. Исследование молчания семьи оказалось куда более захватывающим, чем его концептуализация.
Она распечатала список и разложила листы на полу, как художник раскладывает эскизы. Гусев, Прохоров, Степанова, Печерский, Эпштейн… Она смотрела на эти имена, и они переставали быть просто словами. За каждым стояла тень, судьба, возможный ключ.
Ее подход к поиску был не похож на методичную работу Сомова или азартный хакинг Егора. Она была художником. Она искала не факты, а текстуры. Не даты, а образы.
Она начала не с баз данных, а с атмосферы. Она поехала в Государственную библиотеку Берлина, в тот самый читальный зал, где, возможно, сидел ее дед, если он когда-либо бывал здесь. Она сидела за длинным дубовым столом, вдыхала запах старых книг и пыталась представить его здесь. Мрачного, элегантного гения, читающего не Гегеля, а какой-нибудь запрещенный в Союзе журнал по квантовой механике.
Потом она начала копать. Ее зацепила фамилия Эпштейн. Марк Эпштейн. Его голос, записанный на пленку, был голосом из их мира, из мира науки и рефлексии. И он был евреем. Ольга знала, что в 70-е и 80-е многие советские евреи, особенно из научно-технической интеллигенции, эмигрировали. Некоторые — в Германию.
Она пошла в архив еврейской общины Берлина. Часы, проведенные за просмотром пыльных регистрационных книг и старых общинных газет, не дали ничего. Потом она сделала то, что не пришло бы в голову ни юристу Марине, ни геймеру Егору. Она пошла в архив Штази.
Огромное, мрачное здание, бывшая штаб-квартира восточногерманской госбезопасности, теперь превращенное в музей и исследовательский центр. Она чувствовала себя здесь чужой, почти осквернителем. Она, свободный художник из Кройцберга, пришла копаться в самом грязном белье истории.
Она написала запрос. Ее интересовали любые материалы, связанные с научными конференциями по радиоэлектронике, проходившими в Восточном Берлине в 70-е годы. И конкретно — материалы наблюдения за советскими делегациями.
Через два дня ей выдали несколько тонких картонных папок. В основном это был бюрократический мусор: отчеты о «проведенных профилактических беседах», списки участников, характеристики. Ольга просматривала их без особой надежды.
И вдруг она увидела его.
Это была фотография. Зернистая, сделанная, очевидно, скрытой камерой через стекло кафе. За столиком сидели двое. Одного она узнала сразу — Марк Эпштейн. А второй….
Ольга замерла. Это был ее дед, Дмитрий Павлов.
Но это был другой Дмитрий. Не тот замороженный истукан с общей фотографии, которую нашел Егор. Не тот трагический поэт из дневника. Этот человек был живым. Он наклонился вперед, через столик, и что-то азартно доказывал Эпштейну, жестикулируя рукой с зажатой в ней сигаретой. Его глаза под стеклами очков горели умом и страстью. Он спорил. Он жил.
Ольга перевела взгляд на столик между ними. И увидела то, что заставило ее сердце остановиться.
На столике стояла не только кофейная чашка. Там стояла шахматная доска с расставленными фигурами. Судя по позиции, это был разгар сложной партии.
Дед. Шахматы. В кафе в Восточном Берлине. Под наблюдением Штази.
Это была не просто фотография. Это была целая повесть. Повесть о тайной жизни, которая продолжалась даже после его внутренней смерти. О дружбе, которую он пронес через железный занавес. О маленьких островках свободы, которые он умудрялся находить даже в своей золотой клетке. Он не просто отбывал номер. Он играл. В самом прямом и переносном смысле.
Ольга выскочила из архива, как ошпаренная. Она бежала по улицам, не разбирая дороги. Ей нужно было поделиться этим. Немедленно.
Она позвонила Марине.
— Марина! Я нашла!
— Что нашла? — голос сестры был спокойным, деловым.
— Его! Деда! Фотография! Он в Берлине, в семьдесят пятом, в кафе! С Эпштейном! И они… они играют в шахматы!
Ольга говорила сбивчиво, захлебываясь словами и эмоциями.
— Он там живой, Марина! Понимаешь? Он не памятник! Он спорит, он жестикулирует! Он живой!
На том конце провода наступила тишина. Долгая.
— Скинь мне фотографию, — наконец сказала Марина. Ее голос был глухим.