Глава 46: Ход конем.
Фотография, присланная Ольгой, взорвала тишину штаба. Она была как молния, на секунду осветившая темную комнату и показавшая, что вся мебель в ней стоит не так, как они думали.
Они столпились у ноутбука Марины и смотрели. Виктор, Анна Петровна, Егор. Даже Сомов, который приехал на очередной сеанс, подошел и, надев очки, всматривался в зернистое изображение.
Это действительно был другой человек. Не памятник самому себе с фотографии из Зеленограда. И не замученный интеллигент с аудиозаписи Эпштейна. Это был игрок. Азартный, увлеченный, живой. Наклонившийся над доской, он был похож на фехтовальщика, который готовит решающий выпад.
— Шахматы… — прошептал Виктор. — Я и забыл. Он ведь учил меня играть. Когда мне было лет семь. А потом… потом перестал. Сказал, что это «пустая трата времени».
Он смотрел на фотографию, и его лицо исказилось от новой, еще более горькой волны прозрения. Отец не просто перестал с ним играть. Он спрятал от него, от своей семьи, целый мир. Мир, в котором он был не функцией, не инженером, не тираном. Мир, где он был просто игроком. Свободным человеком за шахматной доской.
— Это не просто игра, — сказал Сомов, не отрывая взгляда от экрана. — Посмотрите на позицию. Я не эксперт, но это похоже на какой-то сложный, нестандартный дебют. Он не просто передвигал фигуры. Он думал. Он творил. Там, в Берлине, в кафе под присмотром Штази.
Анна Петровна смотрела на фотографию, и ее губы были сжаты в тонкую, белую линию. Она не знала об этом. Она знала про Баха у костра. Про тайный дневник. Про попытку саботажа. Но она не знала, что у него была еще и эта, другая тайная жизнь. Что в его командировках, которые она считала очередной пыткой, были вот такие часы. Часы свободы. Он ее обманывал. Не с женщиной. А с шахматной доской. И это было почти так же больно.
— Что это значит? — спросил Егор, обращаясь к Сомову. Он, как самый молодой и самый здравомыслящий, пытался перевести эмоции в факты.
— Это значит, — медленно сказал Сомов, — что история, которую мы пишем, становится еще сложнее. И еще интереснее. Он не был просто жертвой. Он не был просто сломленным гением. Он был бойцом. Он вел свою партизанскую войну. Не только на работе, предлагая свои «избыточные» решения. Но и в жизни. Он находил лазейки, щели в «Колпаке», который его накрывал. И в этих щелях он жил. По-настоящему.
Эта фотография меняла все. Она превращала драму о жертве в триллер о сопротивлении.
— Егор, — сказала Марина, и ее голос прозвенел в наступившей тишине. — Ольга нашла это в архивах Штази. Значит, на него было дело. Досье. Нам нужно его получить.
— Ольга уже сделала запрос, — ответил Егор, который успел перекинуться с сестрой несколькими сообщениями. — Но это может занять время. Несколько недель. Бюрократия.
— У нас нет нескольких недель, — сказала Марина. Она посмотрела на Сомова. — Эдуард Григорьевич. У вас есть выходы на немецких историков? На специалистов по архивам Штази? Может быть, можно ускорить процесс?
Сомов задумался.
— Есть один человек. Профессор Клаус Рихтер. Он один из главных специалистов по этому периоду. Очень въедливый и очень правильный немец. Если кто-то и может помочь, то это он. Но я не уверен, что он согласится. Он не любит, когда вмешиваются в его работу.
— Дайте мне его контакты, — твердо сказала Марина. — Я с ним поговорю. На его языке. На языке взаимной выгоды.
Вечером, когда все разошлись, переваривать новую информацию, Марина осталась в кабинете одна. Она снова и снова смотрела на фотографию. На этот выпад, на эту страсть, на этот огонь в глазах деда.