Глава 52: Призраки в машине.
После отъезда Марины в квартире наступила новая, еще не изведанная эра. Эра мира. Но мир, как оказалось, требует не меньшей отваги, чем война. Он требует умения жить без врага, без цели, без привычной системы координат.
Первым делом Виктор и Егор затеяли «демилитаризацию» кабинета. Это не было похоже на разгром. Скорее, на бережную эксгумацию. Они не выбрасывали. Они архивировали. Десятки логарифмических линеек, готовален, транспортиров, которые десятилетиями лежали в идеальном, пугающем порядке, были аккуратно завернуты в папиросную бумагу и убраны в коробки. Старый кульман, похожий на скелет доисторического животного, был разобран и унесен на антресоли.
Кабинет, освобожденный от этой брони измерительных приборов, вдруг стал просторнее и светлее. Он перестал быть операционной. Он стал просто комнатой.
Центральное место в этой комнате занял Егор. Он перевез свой компьютерный стол, и его «башня», гудящая, как небольшой звездолет, стала новым сердцем кабинета. На одном мониторе у него была открыта шахматная программа с той самой, берлинской партией. На другом — шла переписка с Марком Эпштейном-младшим, который, войдя в азарт, теперь присылал все новые и новые оцифрованные фрагменты архива своего деда.
— Он пишет, что нашел еще одну кассету, — сказал Егор, не отрываясь от экрана. — Там дед Эпштейн рассуждает о Пастернаке и сравнивает его с Эйнштейном. Говорит, что оба пытались описать вселенную, просто на разных языках. И упоминает, что спорил об этом с нашим дедом.
Виктор, который сидел в кресле и пытался читать, поднял голову.
— С отцом? О Пастернаке? Странно. Он ведь его….
— Ненавидел? — закончил за него Егор. — Нет. Дед Эпштейн пишет, что наш сказал, что Пастернак — это «слишком красиво, чтобы быть правдой». А правда, по его мнению, была в Бахе. В чистой, математической структуре гармонии.
Виктор молчал. Еще один осколок. Еще одна деталь, которая не вписывалась в привычную картину. Отец, который рассуждает о красоте и правде.
Их новые отношения были похожи на общение двух саперов, которые учатся вместе работать. Они были осторожны, немногословны. Виктор больше не пытался воспитывать. Он пытался понять. Он подходил к Егору, заглядывал через плечо в монитор.
— Что это? Очередная стрелялка?
— Это не стрелялка, пап. Это стратегия. Тут думать надо.
Егор показывал ему карты, юнитов, древо технологий. Виктор ничего не понимал в этой мельтешащей графике, но он видел главное — сложную, логичную, красивую систему. Он видел то, что так ценил его отец. И он начинал понимать своего сына.
Анна Петровна наблюдала за ними со стороны. Она больше не была тенью. Она была тихим, внимательным зрителем. Она видела, как ее сын, вечный подросток, на ее глазах превращается во взрослого мужчину. И как ее внук, этот странный мальчик из другого мира, заполняет собой пустоту, оставленную ее мужем.
Однажды она вошла в кабинет, когда там был один Егор. Он был полностью поглощен своей работой. Она тихо подошла и положила ему на стол тарелку с нарезанными яблоками.
— Ты совсем не ешь, — сказала она.
Егор вздрогнул.
— Спасибо, бабушка.
Он взял дольку яблока. Анна Петровна не уходила. Она стояла рядом, глядя на экран.
— Это он? — спросила она, кивнув на черно-белую фотографию Дмитрия, которую Егор поставил на рабочий стол.
— Да.
— У него здесь глаза живые, — тихо сказала она. — Такие были, когда он смотрел на тебя, Витя. Когда ты был совсем маленьким.
Егор не знал, что ответить.
— Ба, — вдруг спросил он, сам не зная почему. — А он… он тебя любил?
Анна Петровна посмотрела на него долгим, немигающим взглядом. Она не удивилась этому прямому, мальчишескому вопросу.
— Не знаю, — честно сказала она. — Он был слишком сложным для таких простых слов, как «любовь». Но я знаю, что я была единственным человеком в мире, которому он разрешал видеть его слабым. А это, наверное, и есть любовь.
Она повернулась и тихо вышла.
А Егор остался сидеть, потрясенный этой простой и страшной формулой.
В тот же день он нашел в архиве Эпштейна еще кое-что. Не аудиозапись. Не фотографию. А просто скан клочка бумаги, вырванного из блокнота. На нем, карандашом, убористым почерком Дмитрия Павлова, было написано несколько строк. Это не были стихи. Это не были формулы.
«Ноты для А. :
1. Чай с чабрецом.
2. Шерстяные носки (синие).
3. Книга стихов (не Пастернак!).
4. Просто молчать рядом. Это главное».