Глава 6: Первый ужин.
Ужин был актом капитуляции перед жизнью, которая, несмотря ни на что, требовала своего — ритуалов, расписаний, калорий. Марина накрыла на стол на кухне. Она действовала с автоматической точностью робота-манипулятора: достала из холодильника то, что нашла, — вчерашний суп, кусок сыра, банку соленых огурцов, открытую еще, очевидно, рукой деда. Она расставила тарелки — разные, из трех разных сервизов, как будто за этим столом собрались представители трех разных, не пересекающихся эпох.
Они сели. Виктор на табуретку у окна, Марина — напротив, Анна Петровна — на своем законном месте во главе стола. Это место пустовало всего несколько часов, но уже казалось, что оно принадлежит ей целую вечность.
Первые несколько минут звучали только ложки, стучащие о фаянс. Стук был оглушительным. Он заполнял собой все пространство, вытесняя слова, мысли, даже горе. Каждый черпал суп, глядя в свою тарелку, словно на дне ее можно было найти ответы на вопросы, которые никто не решался задать.
Кухня не изменилась с тех пор, как Виктор сбежал из этого дома почти сорок лет назад. Та же газовая плита «Лысьва» с облупившейся эмалью. Тот же кафель с наивным цветочным узором. Та же полка для специй, где в одинаковых баночках из-под детского питания хранились соль, перец и сушеный укроп. Эта неизменность была не утешительной. Она была удушающей. Он чувствовал себя насекомым, попавшим в янтарь. Время застыло, сохранив его, сорокалетнего бунтаря, пятнадцатилетним подростком, который сидит за этим же столом и ненавидит все вокруг. Он посмотрел на мать. Она ела медленно, механически, разрезая хлеб на маленькие, идеально ровные кубики. Она всегда так ела. Этот ритуал был частью ее брони.
— Как доехал? — спросила Марина, нарушая негласный пакт о молчании. Ее голос прозвучал неестественно громко.
— Нормально, — буркнул Виктор, не отрывая взгляда от своей тарелки. — Поезд опоздал на час. Как всегда.
Разговор умер, не родившись. Марина сделала еще одну попытку.
— На работе завал?
— На работе всегда завал, — ответил он. — Девятый «Б» пишет контрольную по термодинамике. Половина класса уверена, что вечный двигатель можно собрать из старого пылесоса.
Он сказал это с привычной ему саркастической усмешкой, но она получилась кривой, жалкой. Он пытался натянуть на себя старую, знакомую маску циника, но она ему больше не лезла.
Марина вздохнула. Она чувствовала себя переговорщиком между двумя враждующими державами, которые говорят на разных языках и не собираются подписывать мирный договор. Ее отец с его въевшейся обидой. Ее бабушка с ее монументальным горем. А между ними она, человек из мира, где любая проблема имеет номер дела и прописанный в договоре алгоритм решения. Здесь ее алгоритмы не работали.
Она посмотрела на бабушку.
— Ба, может, еще супа?
Анна Петровна подняла на нее свои выцветшие, пустые глаза.
— Нет, — сказала она. — Я не голодна.
И снова опустила взгляд.
Виктору захотелось закричать. Встать, ударить кулаком по столу, смести эти дурацкие тарелки. Заорать: «Что мы здесь делаем? Что за спектакль? Он умер! Твой муж! Мой отец! Человек, который сломал мне жизнь! Почему мы сидим и едим этот проклятый суп, как будто ничего не случилось?».
Но он молчал. Потому что напротив сидела его мать. И ее молчание было страшнее любого крика. Он вдруг понял, что ее неподвижность, ее отстраненность — это не слабость. Это сила. Это ее способ держать оборону. Она затворилась в своей цитадели, и ни ему, ни Марине, ни кому-либо еще туда не было входа.
— Ничего не меняется, — сказал он тихо, но в кухонной тишине его слова прозвучали, как пощечина. — Та же скатерть. Те же огурцы. Можно подумать, на дворе не две тысячи семнадцатый, а тысяча девятьсот восемьдесят седьмой. И я сейчас пойду делать уроки.
Марина бросила на него предостерегающий взгляд. «Не начинай», — говорили ее глаза.
Но Анна Петровна даже не повела бровью. Она доела свой кусочек хлеба, аккуратно собрала крошки со скатерти в ладонь и встала.
— Я пойду прилягу, — сказала она в пустоту. — Разбудите, если что.
Она вышла, оставив их вдвоем.
Ее уход ничего не изменил. Напряжение не спало. Оно просто лишилось своего центра тяжести и теперь растеклось по всей кухне, пропитывая воздух, остывающий чай, тишину.
Виктор достал из кармана пачку сигарет.
— Я на балкон, — бросил он и вышел, не дожидаясь ответа.