Глава 60: Рукопись.
Чтение рукописи стало для них новым, последним испытанием. Почти таким же тяжелым, как и само расследование. Они решили читать по очереди, вслух, все вместе, вечерами, в том самом кабинете, который теперь был их общей территорией.
Первым начал Сомов. Он приехал специально для этого. Он хотел видеть их реакцию, их глаза. Он читал пролог — сухой, исторический, в котором описывалась эпоха, атмосфера «холодной войны», гонка вооружений. Это была рамка, в которую он собирался вставить их семейный портрет.
Потом читать стала Марина. Она читала главы, посвященные ее собственным поискам, первым шагам, ее трансформации из успешного юриста в хранителя семейной тайны. Она читала о себе как о персонаже, и это было странное, раздваивающее чувство.
Затем очередь дошла до Виктора. Ему достались самые страшные главы. Главы, основанные на его воспоминаниях. О детстве. Об отце-тиране. О его бунте, об его бегстве. Он читал, и его голос сначала дрожал, а потом становился все тверже. Он как будто заново проживал свою жизнь, но теперь — глядя на нее со стороны, глазами беспристрастного историка. И это было целительно.
Егор читал о своих «квестах». О находках в интернете, о взломанных базах данных, о переписке с Марком Эпштейном. Он читал об этом с азартом, как будто заново проходил любимую игру, и его энтузиазм немного разряжал сгустившуюся в комнате атмосферу.
Ольга, которая участвовала в чтениях по видеосвязи из Берлина, читала главы о своих находках в архиве Штази. О шахматной партии. О попытке вербовки. Она читала, и ее голос звенел от торжества. Она, «блудная дочь», внесла в общее дело свой, уникальный, решающий вклад.
Но самые пронзительные моменты наступали, когда читать начинала Анна Петровна. Ей достались главы, основанные на ее письмах к Вере. На ее дневнике, который она так и не начала вести, но который существовал в ее памяти. Она читала о своей любви, о своем выборе, о своем сорокалетнем «подполье». Она читала своим тихим, ровным голосом, без всякого выражения. Но в этой монотонности было столько сдержанной боли, столько достоинства, что у всех остальных перехватывало дыхание.
Они читали неделю. Каждый вечер. Они погружались в свою собственную историю, как в глубокую, холодную воду. Они заново переживали все — боль, обиду, прозрение, надежду.
Сомов написал не просто документальное исследование. Он написал роман. Роман о семье. О любви. О предательстве. О молчании. Он был предельно точен в фактах, но он сумел сделать то, чего они боялись, — он уловил музыку. Он рассказал не только о том, что было, но и о том, как это было.
Он описал характер Дмитрия Павлова не как набор качеств, а как сложное, полифоническое произведение. В нем звучали и холодная ярость интеллектуала, и нежность к жене, и неуклюжая, калечащая любовь к сыну, и тоска по красоте, и азарт игрока. Он не оправдывал его. Он пытался его понять. И ему это удалось.
Последнюю главу, которая называлась «Ход конем», они дочитывали уже глубокой ночью. В ней Сомов анализировал всю жизнь Павлова как одну, гениально разыгранную, но так и не доведенную до конца шахматную партию. Он писал о том, что главный ход — создание Фонда, продолжение его дела — сделали за него его потомки.
Когда прозвучало последнее слово, в комнате надолго повисла тишина.
— Ну что, — сказал Сомов, нарушив ее. Он был бледен. — Принимается работа?
Виктор встал. Он подошел к Сомову. И сделал то, чего от него никто не ожидал. Он молча обнял его. Крепко, по-мужски.
— Спасибо, — сказал он. — Ты все понял.
Марина плакала. Молча, не скрываясь. Она плакала не от горя. А от благодарности. За то, что их история была рассказана так бережно, так точно, так талантливо.
— Это не просто книга, — сказала она, когда немного успокоилась. — Это памятник. Настоящий. Не ему. А его времени. И его выбору.
— Она будет издана, — твердо сказал Виктор. — Мы приложим к этому все силы. Фонд начнет свою работу с этого. С издания этой книги.
Сомов смотрел на них, и на его лице, обычно таком бесстрастном, была растерянная и счастливая улыбка.
— Я не ожидал… — пробормотал он. — Я думал, вы будете спорить, требовать что-то изменить….
— А что тут менять? — пожал плечами Виктор. — Ты написал правду. Горькую, неудобную, но правду. А за правду не судят. За нее благодарят.