Глава 9: Что остается.
Вечер после похорон — самое странное время. Ритуалы окончены, гости разошлись, официальная часть скорби завершена. Остается пустота. И вещи. Горы вещей, которые пережили своего хозяина и теперь молчаливо, вопросительно смотрели на живых.
Квартира Дмитрия Павлова была музеем одной жизни. Каждый предмет был экспонатом, снабженным невидимой табличкой с датой и историей. Книжные шкафы, ломившиеся от технической литературы, справочников и редких изданий по истории науки. Коллекция моделей самолетов на антресолях, которую он собирал еще в юности. Проигрыватель «Вега» с пластинками Шаляпина и Бернеса. Все это больше не было просто мебелью или набором предметов. Это было наследство. И это было бремя.
Они сидели в гостиной. Каждый в своем углу, как боксеры после тяжелого раунда. Анна Петровна вернулась в свое кресло, снова превратившись в изваяние. Виктор курил на балконе, выпуская в ноябрьскую мглу одну сигарету за другой. Марина, единственная, кто не мог позволить себе роскошь бездействия, сидела за круглым столом с ноутбуком. Она пыталась работать, отвечать на письма, но буквы расплывались, а юридические формулировки казались бессмысленными.
— И что теперь? — спросила она, захлопывая крышку ноутбука. Вопрос повис в воздухе, густом от табачного дыма и невысказанных слов.
Виктор вошел с балкона.
— В смысле? — он с вызовом посмотрел на дочь.
— В прямом. Что мы будем делать со всем этим? С квартирой? С вещами?
Это был ее язык. Язык конкретики, активов и обязательств. Она переводила горе на язык балансового отчета.
Виктор криво усмехнулся.
— А что тут делать? Все сжечь. К чертовой матери. Пепел развеять над Москвой-рекой. Начать с чистого листа.
Он говорил это легко, почти весело. Но в его глазах плескалась такая застарелая боль, что Марине стало не по себе. Он хотел сжечь не вещи. Он хотел сжечь свое прошлое.
— Я серьезно, — продолжил он, видя ее осуждающий взгляд. — Квартиру продать. Деньги поделить. Нам с Иркой, тебе, как внучке. Мать заберем ко мне. Или к Ирке. Или пусть купит себе что-нибудь поменьше. Однушку где-нибудь в Бирюлево. А этот… — он обвел рукой комнату, — этот мавзолей должен быть разрушен.
Разрушен. Именно это слово. Он все еще воевал. Даже с мертвым отцом. Даже с его тенью, живущей в этих стенах.
— Никто никого разрушать не будет, — твердо сказала Марина. — Во-первых, это квартира бабушки в той же степени, что и деда. Во-вторых, продавать сейчас, в спешке, — глупо. В-третьих….
Она замолчала. В-третьих, здесь был тот человек в сером пальто. В-третьих, здесь была тайна, которую она почти физически ощущала. Эта квартира была не просто активом. Она была местом преступления. Только преступление было совершено не вчера, а много десятилетий назад.
— Что «в-третьих»? — прищурился Виктор. — Боишься, что продешевим? Адвокатская жилка взыграла?
— Я боюсь, что мы наделаем глупостей, — отрезала она. — Нужно все разобрать. Спокойно. Без истерик.
— Разобрать? — он рассмеялся, но смех получился скрипучим, злым. — Ты представляешь, ЧТО здесь разбирать? Тут три тонны макулатуры! Его книги, его чертежи, его конспекты! Это не разбирать надо, это на свалку вывозить тремя контейнерами! Начнем с главного. С его кабинета. Вынесем оттуда все, и сразу дышать станет легче.
Кабинет. Запретная территория. Сердце этого дома и его проклятие. Комната, дверь в которую большую часть их жизни была закрыта.
И тут голос подала Анна Петровна.
— Нет, — сказала она. Тихо, но так, что и Виктор, и Марина замолчали. Она подняла на них свои глаза, в которых больше не было пустоты. В них была сталь. Та самая, павловская сталь, которую она, видимо, впитала за пятьдесят лет совместной жизни.
— Что «нет»? — не понял Виктор.
— В кабинет никто не войдет, — повторила она, отчеканивая каждое слово.
— Это еще почему? Он что, заминирован? Мама, не начинай. Он умер. Понимаешь? У-мер. Его больше нет. И его дурацких правил тоже нет.
Он почти кричал. Его сорокалетний бунт наконец нашел выход. Но он разбился о ее спокойствие.
— Сорок дней не прошло, — сказала она.
Это был аргумент, против которого нечего было возразить. Не потому, что Виктор или Марина были религиозны. А потому, что за этой фразой стояло нечто большее, чем просто традиция. За ней стояла ее непреклонная воля.
— Какая разница, сорок дней или сорок лет? — прошипел Виктор, но уже тише. Он понял, что проиграл.
— Большая, — ответила Анна Петровна и снова отвернулась к окну, давая понять, что разговор окончен.