Глава 81: Замкнутый контур.
Илья Муромцев провел на Алтае неделю. Он не жил в гостевом домике. Он поставил палатку недалеко от обсерватории, как будто хотел сохранить дистанцию. Каждый день он приходил в архив. Он ничего не спрашивал. Он просто читал.
Он читал переписку своего отца с Дмитрием Павловым — сначала восторженную, мальчишескую, полную общих идей и шуток, понятных только им двоим. Потом — все более напряженную, полемическую, где за научными аргументами уже угадывалась личная обида. Он читал доносы, которые писали на его отца коллеги. Он читал резолюции, которыми закрывали его проекты. И ни на одном из этих документов не было подписи Дмитрия Павлова.
Виктор и Егор не трогали его. Они понимали, что человек работает. Со своей памятью. Со своей болью. Они просто следили, чтобы у него всегда был горячий чай и еда.
В последний день Илья сам пришел к Виктору. Он выглядел постаревшим, но спокойным.
— Я все понял, — сказал он.
— Что вы поняли? — спросил Виктор.
— Что ваш отец не был монстром, — сказал Илья. — Но он и не был святым. Он был… продуктом своей системы. И ее жертвой. В той же мере, что и мой отец.
Он достал из своей сумки старую, потрепанную папку.
— Это то, что осталось от архива моего отца, — сказал он. — Я привез это вам. Чтобы вы тоже поняли.
Он открыл папку. И Виктор увидел то, чего никак не ожидал.
Это были письма. Письма, которые Дмитрий Павлов писал Андрею Муромцеву уже после их ссоры. Тайком. Через каких-то общих знакомых. Это были не письма. Это были крики.
«Андрей, ты не понимаешь! — писал он в одном. — Я не могу их остановить! Эта машина уже запущена! Если я уйду, на мое место придет настоящий монстр, какой-нибудь безмозглый полковник, и тогда будет только хуже! Я пытаюсь саботировать проект изнутри. Затягиваю сроки. Предлагаю заведомо неработающие решения. Делаю его таким дорогим, таким избыточным, что они сами от него откажутся. Это единственный способ. Но я не могу тебе этого объяснить».
«Они требуют от меня заключение по твоей лаборатории, — писал он в другом. — Я напишу, что она бесперспективна. Это единственный способ ее спасти. Чтобы ее не забрали себе эти… упыри. Ты меня ненавидишь. И правильно делаешь. Но поверь, это лучшее, что я могу для тебя сделать».
«Я завидую тебе, — было написано в последнем, самом коротком письме. — Ты можешь позволить себе роскошь быть честным. А я — нет. Я заперт. В своем собственном «Колпаке». Береги себя».
Виктор читал эти письма, и у него перед глазами снова вставала вся картина. Но теперь она была еще более страшной. Еще более сложной. Его отец не просто боролся с системой. Он пытался играть с ней в немыслимую, смертельно опасную игру. Он пытался быть и дьяволом, и богом одновременно. Он приносил в жертву свою репутацию, свою дружбу, свою душу, чтобы спасти то, во что верил. И проиграл.
— Он не уничтожал моего отца, — тихо сказал Илья Муромцев. — Он пытался его спасти. Так, как умел. Страшной, чудовищной ценой. Ценой собственной души.
Он посмотрел на Виктора.
— Вы рассказали миру историю о гении, который боролся с системой. А я теперь знаю другую историю. Историю о человеке, который стал частью системы, чтобы попытаться взорвать ее изнутри. И она его сожрала. Какая из этих историй правдивая?
— Обе, — прошептал Виктор. — Они обе правдивы.
Он взял у Ильи папку с письмами.
— Можно? — спросил он. — Мы добавим это… в наш архив. Чтобы картина была полной.
— Для этого я и приехал, — кивнул Илья.
Он уехал в тот же день. Не прощаясь. Он сделал то, что должен был. Он замкнул контур.
Вечером Виктор сидел один в пустом архиве. Перед ним лежали две папки. В одной — чертежи «Антареса», его мечта о звездах. В другой — эти страшные, выжигающие душу письма.