Сергею стало смешно. Нет, все глупо. Девушки любят не глазами и даже не сердцем, потому что эти органы говорят правду, а им хочется обманываться и обманываться. Они способны преклоняться перед негодяем, отлично зная и видя, что это именно негодяй, да еще плешивый, с гнилыми зубами и потными ладонями. Но он — самый лучший. Почему? Потому, что любовь и есть величайший обман на свете.
Сергей подошел к дому, а со скамейки поднялся человек и шагнул ему навстречу.
— Здорово, Герман, — с раздражением произнес Днищев. — Слушай, отчего у тебя такое скверное, пронемецкое имя? Словно фашисты в городе. Хотя, впрочем, так оно и есть.
— Пойдем лучше посидим в «Игларе», — отозвался тот.
Глава пятая
НЕУНЫВАЮЩИЙ КЛОУН И СЛОВООХОТЛИВЫЕ КОТЫ
Метрдотель Вонг поприветствовал их, и на его вьетнамском лице застыла приклеенная улыбка. Мигом на столике очутились две большие кружки темного пива и блюдо с креветками.
— Давай уж и водочки, что ли, — пробурчал Герман, ущипнув одну из официанточек в красном переднике. Та потешно взвизгнула и унеслась прочь. — Не люблю азиатов. Чувствую, что скоро только они да негры на земле останутся. Надо хоть погулять напоследок. А имя у меня, между прочим, латинское, означает, что я твой единоутробный брат.
— Нет уж, спасибо, родственничек.
— Просто папаша очень любил играть в карты, особенно в очко. И когда-то доигрался. Успел только дать мне имя и исчез.
— Ты решил мне свою биографию рассказать? Не надо.
— Тем не менее послушай. Когда мы еще поговорим вот так, по душам. Окружают меня одни обезьяны.
— И Наталка-полтавка? Где она, кстати?
— Крутит амуры с полюбовником твоей жены. Фердунчик, кажется? Шаловливый, словно парикмахер из женского салона.
— Ты и об этом знаешь? — удивился Сергей, прихлебывая пиво.
— Обязанность у меня такая. Шефа-распорядителя. Все обо всех: когда, где, с кем и на ком. — Розовое лицо Германа в синих прожилках и с кустиками поросячьей щетины приблизилось к Днищеву. — Федя у нас в цирке тоже выступит. Да и тебе будет не так скучно: как-никак родственная душа.
— На хрена он тебе сдался, дядя?
— Билеты станет продавать.
— Не боишься, что выручку украдет?
— А мне она и не нужна. Мы бабки на другом сделаем.
Фиолетовые, какие-то сумасшедшие глаза Германа начали косить в разные стороны, будто зрачки внезапно сорвались с шарниров. Он производил впечатление человека, решившего покончить с собой, но позабывшего, как это сделать.
— На чем же?
— Мы устроим в шапито лотерею. С очень ценными призами. И некоторые цирковые номера будут — закачаешься. Смертельные трюки. Патент — мой. Исполнение — твое. Слава — мировая.
— Объясни все-таки подробнее. Если «русская рулетка», то я отказываюсь.
— Подожди до двадцать второго числа.
— Так говоришь, словно в этот день наступит Страшный суд.
— В отдельно взятом районе, — подтвердил Герман. — У меня не было детства и прочих лет тоже. Жизнь моя начнется с двадцать второго августа. Мне приятно с тобой разговаривать. Ты умный, ты меня понимаешь.
— Нет, не понимаю. Да и не хочу.
— А чего ты хочешь? — пытливо спросил Герман.
— Вон ту блондинку в красном переднике. Ножки у нее красивые.
Сергея раздражал весь этот разговор, напускающий на себя темноту собеседник, его сигаретный дым, в котором плавало множество вопросов. Чего он изображает из себя какого-то мистера Джекила? Его место в одном из «санаториев» Карпунькова. Но Сергей отдавал должное хватке Германа, его устремленности к некоей непонятной пока цели. Обычно подобные люди добиваются своего, какой бы безумной ни выглядела их идея.